Мих только криво улыбнулся.
Лето отпрянуло от окон, жара отступила. Уже давно стояла прозрачная, сдержанная осень. Между зданиями и остановками тянулись тонкие нити паутинок. Облетали листья с каштанов и кленов, вытанцовывая нелепую, старомодную кадриль на тротуарах. Смена времен года – атавизм в большом городе. Мих смотрел из окна офиса и не чувствовал в себе сил для начала чего-то нового. А даже для того чтобы стереть пыль с верхней полки книжного шкафа, нужны силы.
33. МАТЕРИАЛ ДЛЯ СТАТЬИ. ИСТОРИЯ МАШИ
Потом все само собой образовалось. Однажды я выпила немного, поплакала, легла спать в слезах, а проснулась – с Лариской. Утро было холодное, почти зимнее, а мы еще отопление не включили, вот она и пришла ко мне греться.
Было воскресенье, выходной, идти никуда не надо, а глаза открыть страшно: сейчас наступит день, и все закончится, будто приснилась. Но Лариска прижалась ко мне крепче.
– Ну, чего ты? – спрашивает. – Чего? У меня же не в первый раз такие отношения. Нам хорошо вместе будет…
И правда, хорошо нам тогда было. Не механически, а как-то… Не могу объяснить. Как будто разлилось что-то теплое, какое-то чувство, как молоко, – накрыло всю землю и нас тоже. Как будто мы на глубине – под толщей этого чувства. Как будто мы защищены, спасены от чего-то.
Мы с Лариской недели две прожили, как влюбленные. Целовались, обнимались, шампанское пили.
Но однажды, когда она на работе была, Арсен ее пришел – как влепит мне с размаху пощечину.
– Забрать у меня Лариску надумала?
Не знаю, что она ему сказала, но он так понял, что она не хочет с ним больше встречаться.
– Ну, – говорит, – давай тогда, как мужики, разберемся!
Испугалась я. Щека печет. Арсен глаза на меня таращит.
– Сейчас я проверю, какой ты мужик!
Кричи, не кричи – никто не услышит. По соседству – одни бабушки-старушки. Чего он только со мной ни делал, как только ни насиловал. И избил прилично – губы разбил, нос, даже кулаки свои испачкал. Ничем я так и не ответила, стонала только, кусалась, выворачивалась. Но не вывернулась, конечно. Здоровый он был, высокий, и член какой-то острый, колючий. Тоже до крови расцарапал.
Я до этого никогда не жалела, что я женщина. Но тогда жалела, потому что вот в этом мужском «понимаю, когда вынимаю» – весь смысл их силы и их победы. И на это ничем нельзя ответить…
– Лариску я от тебя заберу, – сказал мне. – А если ты, сука, хоть один шаг к ней сделаешь – размозжу голову, и пикнуть не успеешь!
Лариска пришла с работы, а я в луже крови валяюсь, слезами и соплями капаю. Три дня она меня выхаживала, а потом вещи собрала и ушла.
– Не всю же жизнь нам с тобой вместе быть. Ну, развлеклись немного, время провели и ладно. И так уже бабки на лавочке шепчутся, что мы лесбиянки какие-то, гадают, кто из нас мужик, а кто баба, и сколько огурцов мы на ужин покупаем.
Все она в кучу намешала. И вышло, что не из-за Арсена она уходит, а просто – от меня. Плакала я тогда сильно, но ее не уговаривала. Потом узнала, что Арсен ей квартиру все-таки снял и с работы всегда встречает. Я и решила, что принудил он ее так поступить. Или еще хуже – за меня она испугалась.
Я тогда на все была готова – бороться за нее, убить его, на все. Стала узнавать, где пистолет купить можно. Узнала, да дорого. Наточила кухонный нож, в сумочку положила и к Лариске пошла.
Арсена как раз дома не было. Она открыла мне дверь – сама не своя.
– Уходи, Маша, – просит, – Он вот-вот прийти должен.
– А я, – говорю, – не боюсь его. Пусть приходит. Я без тебя не уйду!
И тут Лариска как рассмеется.
– Ты что, – спрашивает, – себе вообразила? Что я с тобой всю жизнь лизаться буду? Да я просто хотела, чтобы Арсен меня поревновал немного. Мы с ним поженимся теперь, у нас ребенок будет. Я же не лесбиянка какая-то, не юродивая, не извращенка, как ты! Пошла вон отсюда! Пошла вон! И не смей нам на глаза показываться!
И это намного хуже было, чем если бы Арсен меня снова избил. Намного хуже.
Я еле домой дошла. И в голове одно крутилось, как будто я сама себя уговаривала:
– Должно пройти время. Должно пройти время.
Но я не хотела, чтобы прошло время. Не хотела, чтобы прошла боль. Наоборот, хотела прибавить. Вот тогда и вспомнила снова об уксусе. Опять кто-то зашептал в оба уха: выпей-выпей-выпей…
И я даже не притормозила. Еще не остыла от разговора с Лариской, еще нож лежал в сумочке, еще пальцы не разжались от злости, а я уже рылась в кухонном шкафу, выворачивая все на пол, что-то сыпалось, что-то разбивалось, стекла хрустели под ногами.
И я нашла уксус – почти полную бутылку. Стала глотать.
Кричи, не кричи – никто не услышит. Да я и не кричала. Сама же.
Только нашла меня тетя Таня, мать Нели Захаровны. Зашла ко мне квитанцию за телефон отдать и нашла на полу. Вызвала скорую.
Откачали, конечно. Врачи самоубийц не любят. Это им приходится кости собирать, гипс накладывать, из комы вытаскивать, искусственный желудки привешивать. Но мне не пришлось – старый удалось заштопать. Залатали, как могли.
Иначе, как идиоткой, никто из них меня не называл: глупую я смерть выбрала, как оказалось, болезненную. Это они меня сдали потом в психлечебницу, но там меня долго не держали: я же адекват, у меня нормальные реакции. Просто транков немного выписали. И на самом деле – смысла нет возиться с психами, для клиники убыточно это.
Вернулась домой – все перевернуто, стекла на полу, битая посуда. Я тогда даже не заметила, сколько всего расколотила. И не скажу, что из-за Лариски. А, да… Наверное, из-за Лариски. Потому что я уверена была, что она меня любит. Ее же никто не заставлял притворяться, никто…
Это самое страшное, по-моему, быть уверенным в том, чего нет. После этого – нужно понимать заново, что же было на самом деле, а что ты себе придумал. И если разобраться, ничего у меня не было, только битые стекла.
И лучше бы Арсен меня убил тогда, когда я была уверена, что она меня любит. Убили же мою мать какие-то армяне, пусть бы и меня убили. Может, и она тогда верила в то, что никогда не могло сбыться: что вернется к своей девочке, что заберет ее с собой, что у них будет светлый и теплый дом и кошка с пушистым хвостом.
34. ПАМЯТЬ ТЕЛА
– Да все нормально. Можешь даже не спрашивать, – Ольга засмеялась. – И о Попове можешь не спрашивать: он не болеет, не худеет, дела его идут отлично. И у меня тоже все стабильно – я на виду, верчусь-кручусь, как белка в колбасе. В колесе. Да.
И снова смешок.
– Но когда я просыпаюсь утром, мне так страшно. Мне не хочется просыпаться. А если ты спросишь, почему, я ничего тебе не отвечу.
Она помолчала, закурила.
– Не знаю даже, насколько я люблю тебя – можно ли так любить, нужно ли, и настоящая ли это любовь. И я говорю себе, что не люблю, что мне это кажется. Но тело не понимает, что я тебя не люблю. Мне снится, что мы занимаемся сексом, что я кончаю с тобой, я просыпаюсь от судорог оргазма и вспоминаю, что не должна любить тебя, что это мания. Что это напрасно. Что это напрасная боль.
Ты даже не спрашиваешь, почему «напрасно». Ты знаешь. Напрасно, потому что ты не думаешь обо мне в тот момент, когда я думаю о тебе. Я не снюсь тебе в тот момент, когда ты мне снишься. Если ты мое зеркало, то – треснувшее, кривое, злое зеркало. Зеркало, в котором я никогда не буду красивой. Зеркало в моей комнате страха.