Мыслим одинаково? Похожи? Похожи, да не похожи.
Нахлынувший белый дым никак не стирался из памяти: сначала он поглотил безупречный образ секси-репортера с микрофоном в руке, потом ее успешность, потом ее удовлетворенность собой, а потом и все надежды Миха на приятное и легкое знакомство. Он ехал домой и думал только о том, что видеться с Ольгой больше не следует. Даже если она будет звонить – не нужно.
Неприятно возвращаться домой под утро, если через несколько часов нужно идти на работу. Он не знал, что делать. Не хотелось сидеть до рассвета на кухне и думать об Ольге. Нужно было выкинуть ее из головы.
Мих прошел мимо своей квартиры и поднялся на восьмой. Остановился перед Ленкиной дверью. Все было, как в детстве – задолго до сегодняшней ночи, до мыслей о чужих проблемах. Все было просто. Он нажал кнопку звонка и услышал привычное дребезжание. И, упиваясь дребезжанием, давил на кнопку до тех пор, пока Ленка не открыла дверь.
10. В ЧУЖОМ СНЕ
– Вот идиот! Мне вставать в шесть утра, ехать на работу двумя маршрутками. И день завтра тяжелый. А ты тут пьяный трезвонишь!
– Я не пьяный.
Ленка принюхалась.
– Ну, тогда проходи. Что случилось?
– Спасаюсь от белого дыма.
– Тамара Васильевна не курит же, – она пожала плечами. – Чаю заварить?
– Завари.
Мих сел в кухне на табурет.
– Только мне говорить не хочется, – предупредил Ленку. – Я сегодня наговорился уже. А ты как будто зла на меня.
– Может, и зла. Мы с Максом расстались, – Ленка подала чашку. – После того, как он с тобой пообщался.
– Если у человека шаткие убеждения, то нет смысла их укреплять. Их лучше разрушить. Это полезнее для обоих. Иначе они могут рухнуть в самый неподходящий момент.
– Это теоретически так, наверное. А практически… я беременна.
Мих вспомнил вдруг свою отчетливую мысль о Ленкином сыне в тот вечер, когда она готовилась к свиданию с Максом. Может, от этой мысли она и забеременела.
Помолчали.
– Я не хочу ему говорить. И аборт не хочу делать. Я впервые беременна. Может, это уже и все. Все для меня.
– Ну, и не говори. Сама справишься. Если что – я помогу.
Она рассмеялась.
– Это же не портфель нести. Это чужой ребенок. Он расти будет, вопросы задавать. Наверное, все-таки нужно сказать Максу. Хотя так выходит, будто просить его нужно.
– Вот это я зашел чайку попить…
Ленка подперла голову рукой.
– Знаешь, я вдруг почувствовала, что сама перестала быть ребенком. Нам всем за тридцать, а мы как дети – живем с родителями, бегаем на свидания, балуем себя сладеньким, гоняем на новых машинах, колбасимся в клубах. По-разному, но все равно живем для себя. И внутри тоже остаемся детьми: стесняемся спросить, стесняемся попросить, боимся показаться смешными, глупыми, боимся чужого мнения. Но когда мы будем защищать своих детей, уже ничего не будем бояться, ни с чем не будем считаться. Я чувствую, что ради своего ребенка могу весь мир с его условностями послать к черту. Если ребенку нужен отец, я попрошу Макса – что ж тут такого? Может, он и согласится.
Мих молчал.
– Что же ты чай не пьешь? – заботливо спросила Ленка. – Мама как? Давно ее не видела.
– И я тоже. Все работает. Бизнес – это сложный механизм. Все должно вертеться. А ты Макса любишь что ли?
– Ну, так получается, – кивнула она. – Иначе зачем бы я с ним спала?
– Да вот и я не знаю.
– Просто ради секса я уже давно ни с кем не сплю, – она засмеялась. – Чай остыл твой.
Еще помолчали. Но Мих заметил, что даже молчать наедине с Ленкой не было неловко, ее жесты перестали быть нервными, и даже острые локти как будто сделались не такими острыми.
– А ты похорошела, Ленк.
– Это я старею. Говорят же, что старость выравнивает, и в гробу человек лежит идеальным, симметричным, пропорциональным. Поэтому – «горбатого могила исправит», а не потому что это невозможно.
– И помудрела.
Горечь затопила все, взяла за горло. Горечь… от новости о ее беременности, от разговоров о старости, от въевшегося белого дыма Ольгиных сигарет.
– Мне очень тяжело, – сказал Мих.
– Знаю. Иначе ты не сидел бы тут, со мной, в четыре утра. Думаю, тебе надо работу менять, – сказала вдруг она.
– Да не из-за работы. Что ж вы все мне ищете поприще, на котором я принес бы больше пользы!
– Нет, на котором ты причинил бы меньше вреда. Я же помню, как ты бредил этой дурацкой психологией, как людей спасать хотел, вести переговоры с террористами, возвращать похищенных детей, заложников…
– Мне тогда шестнадцать было, а сейчас тридцать два. Энтузиазма осталось в два раза меньше, – усмехнулся он.
Но Ленка не улыбнулась.
– Не в энтузиазме дело. Просто ты людей тогда любил больше. А теперь они для тебя просто клиенты. И ты их даже не одобряешь.
– Меньше бы ты думала на отвлеченные темы…
Она поднялась, выплеснула его остывший чай в раковину.
– Я же по-дружески, Мих. По-дружески. Я же о тебе переживаю. Ты вот какой стал – замкнутый. К тебе и подступиться страшно, не говоря уже о том, чтобы душу тебе раскрывать. У тебя же на лице написано, что ты все их проблемы в гробу видел, что тебе их жалобы побоку. А так ведь не должно быть. Почему-то те, кто должен проявлять сострадание, для кого это профессиональный долг, меньше всех его проявляют. Милиционеры, пожарные, доктора – самые черствые люди. Если ты, например, стоишь на остановке, и у тебя ногу свело судорогой, тот, кто рядом стоит, тебе обязательно посочувствует. Скажет: «А вы постучите пяткой», или «Вот здесь потрите», или «Моя бабушка чеснок прикладывала», или «А мне только компресс с мочой от судорог помогает». А теперь представь, что ты пошел с этой судорогой в больницу, что тебе врач скажет? «Это что еще за проблема? Больничный перед отпуском захотелось?».
Поэтому и милиция дел не открывает, а пожарные приезжают, когда все уже дотла сгорело. Тогда работы меньше. Потому что работа – это люди, а людей они ненавидят. И им самим тяжело от этого, неспокойно. Учителя такие психованные, потому что убить полкласса готовы, и дети должны привыкать к ощущению, что посторонний человек тебя ни за что ненавидит, просто потому что ненавидит свою работу. Я много думала об этом. О том, что не каждый должен работать с людьми, не каждый, у кого есть диплом. Вот у меня – цифры, отчеты, платежки, накладные. И я люблю цифры. А если бы не любила – не стала бы этого терпеть. И ты не должен. Почему молчишь? Не согласен?
– Мне спать хочется.
– Да ведь некогда уже, – Ленка взглянула на настенные часы. – Уже и мне собираться пора. Ты иди домой, Мих. А то мне кажется, что ты мне снишься, и я тебе во сне говорю то, о чем давно сказать хотела.
– Пойду, если ты все сказала.
– Не все. Но лучше иди.
В своей квартире он прошел на кухню и снова сел на табурет. Протер глаза, как будто проснулся. Пора на работу.
11. ЖАЛОБЫ
– Так вот я и говорю, что этот ваш психолог…
– Какой именно?
– Который мужчина.
– И что он?
– Так вот я и говорю, что он окурки в банку из-под кофе кидает и в коридоре на подоконнике оставляет. И в кабинете окна открывает, а окна нельзя открывать, потому что кондиционер работает. А он открывает, чтобы сквозняк был. А окурки потом в коридоре неприятно воняют всю ночь, а когда утром Марина Федоровна приходит, то всегда вычищать должна и коридор проветривать. Вы уж, Мария Григорьевна…
– Гордеевна.
– Простите, Гордеевна, примите к нему меры. Потому что наши девочки уморились за ним вычищать. Это же не дома, тут папы-мамы нету.
– Я поняла.
– Уж пожалуйста.
Мих еще постоял в дверях. Подстерегать охранника в коридоре и разбираться было неловко. «Все нам неловко, все мы, как дети, все мы стесняемся», – думал он чужими фразами, и утренняя непривычная тошнота волнами бродила по телу, подкатывая к горлу.