Андрей вскочил. Тот, кого в трехстах метрах от пляжа били сейчас палкой, был одним из дневных преследователей, молодых людей, которые избили отца. А бил его старик — тот самый отважный рыбак, вступившийся сегодня за отца Андрея на станционной площади. Но самым удивительным было то, что третьим человеком, стоявшим с доской в руках позади побиваемого «преследователя», был отец Андрея.
Бросив свою одежду, Андрей в одних плавках быстро побежал вдоль берега к понтонной пристани.
Когда мальчик уже подбежал к мосткам, ведущим к небольшой купальне с пристанью и набрал в легкие побольше воздуха, чтобы крикнуть, где-то совсем рядом раздался выстрел. Пуля пролетела совсем близко от Андрея, и он даже почувствовал запаха пороха.
Мальчик испугался, думая, что стреляют в него. Присев и машинально вжав голову в плечи, он заметил, что молодой человек на пристани начал валиться в сторону и вдруг рухнул в воду. Отец Андрея растерянно опустил доску, а рубивший с плеча пенсионер выпрямился и замер.
Но тут грянул второй выстрел, и отец Андрея исчез в воде вслед за противником. На пристани остался лишь растерянный старик с бамбуковой палкой. Мальчик вдруг понял, что отца застрелили. Понял и закричал…
* * *Пуля, которая должна была угодить Половцеву в ухо и застрять в обширном мозгу литератора, навсегда похоронив все его еще не изложенные на бумаге мысли, прожужжала в нескольких миллиметрах над его макушкой, едва не оцарапав ее.
Но падающий в озеро Половцев даже не заметил этого. Подчинившись воле извне, он воспринял свое неожиданное падение как должное.
Зато стрельбу наконец-таки заметил пенсионер. Он мгновенно бросился животом на раскаленное железо понтона, почему-то крикнув: «Воздух!». Прижимаясь к железу, пенсионер гуттаперчевым червяком пополз с открытого места в укрытие, как-то совсем не по-военному оттопырив свой острый зад. В укрытии старик продолжал что-то возбужденно бормотать, то и дело выкрикивая: «Врешь, фашист! Не возьмешь!»
Старик откровенно радовался, что, пусть косвенно, так сказать, чужими руками, но все же нанес удар по организованной преступности!
— Ну что, съели, бандюги? — злорадствовал он, осторожно выглядывая из укрытия и почти плача от радости. — Своего же и ухлопали!
Что и говорить, на взвинченного удачной боевой операцией пенсионера нашло настоящее упоение битвы. Потенциал хорошей солдатской злости и боевитости рвался из него на свободу, жаждая воплотиться в каком-нибудь приличном Т-34 или, на худой конец, в обычном АКМ.
Пенсионер уже забыл, что у него в этой схватке был союзник. Когда после второго выстрела этот бедняга упал в воду, он начисто ушел из памяти ветерана. Ведь если сказать правду, Половцев был для старика чем-то вроде катализатора для вскипания праведного гнева. Когда ветеран еще там, на станции, увидел его беспомощные ноги, не влезавшие в салон автомобиля, он понял, что «наших бьют» и кровь ударила ему в голову, помутив разум.
Даже в автобусе, куда его забросили эти бандиты с помощью несомненно подкупленного милиционера, он никак не мог успокоиться. Скрипел зубами и страшно ругался на всех: на милиционера-предателя, на водителя автобуса — тоже предателя, на пассажиров — трусов и дезертиров, на власть — воровскую и бездарную, наконец, на всю эту подлую эпоху вместе с продажной планетой Земля!
* * *Странно, но увалень Половцев сравнительно легко донырнул до самого дна озера и начал шарить вокруг себя руками. Он примерно знал, где должен находиться утопленник, потому и исследовал ил метр за метром, не открывая при этом глаз. Обшарив дно, он, однако, так никого и не нашел. Лейтенанта исчез.
«Интересно, куда он делся?!» — недоумевал литератор, захватывая легкими новую порцию воздуха над поверхностью воды. Старика на пристани уже не было, и Половцев подумал, как бы ему не пришлось теперь вылавливать сразу двоих… О собственной безопасности литератор сейчас не думал. Конечно, кто-то стрелял с берега и очень возможно, что стрелял именно в него, Половцева. Но для него сейчас не это было главным. Главным, каким странным это ни могло бы показаться ему самому в этот момент, была жизнь лейтенанта, человека, который избил его.
Нырнув еще раз, Половцев открыл глаза и огляделся. Так и есть: лейтенант висел в толще воды под железным понтоном, как поплавок, и даже слегка покачивался, как дохлая рыба…
* * *Литератор схватил бездыханного лейтенанта за шиворот и рванул на себя. Когда голова раненого показалась над поверхностью, Половцев, держась одной рукой за какое-то железо, крикнул:
— Эй, где вы там? Помогите мне поднять его!
— Не могу, браток! Плацдарм простреливается! Мы в кольце… Но я им не сдамся! А вы?
— Да помогите же мне, ведь он захлебнется!
— Так ему и надо, фашисту! А вы бросьте его, бросьте: собаке — собачья смерть! — крикнул пенсионер, выглядывая из-за укрытия и показывая палкой в сторону леса. — Вон еще кто-то из банды бежит сюда! Товарищ, будем держаться до последнего! На всякий случай: меня звали Михал Михалычем. А тебя как, сынок?
«Да пошел ты!» — подумал литератор и посмотрел на берег. Прямо по воде к ним бежал Богдан, сжимая в руке пистолет.
— Па-па! — вдруг услышал Половцев голос Андрея. Он кричал откуда-то с берега.
— Не высовывайся, Андрей! — что было силы крикнул Половцев, издав на самом деле что-то вроде простуженного хрипа жителя сырого бомжатника на Лиговском проспекте.
Добежав до понтонов, Богдан крикнул: «Всем лежать!» — и бросился в заросли. Пробегая мимо Андрея, он прошипел ему:
— Только не вставай, парень! Лучше не надо! Прислушиваясь к лесу и озираясь по сторонам,
Богдан стал пробираться вперед, к тому месту, откуда могли стрелять.
А Половцев тем временем буксировал лейтенанта к берегу. Цепляясь одной рукой за пристань, а другой держа лейтенанта за шиворот (у коротко стриженного Валентина, к несчастью, был лишь небольшой чуб, за который его просто невозможно было тащить), литератор кое-как добрался до места, где смог встать на дно.
— Это они тебя так? — тревожно спросил Андрей Половцева, когда тот, надрываясь, вытащил лейтенанта на берег и стал щупать пульс у него на шее.
— Зачем ты пришел сюда? — с отчаянием прошептал Половцев. — Зачем? Мы ведь договорились.
Литератор был удручен. Он понимал, что теперь все его надежды разом рухнули. Он до сих пор не верил ни единому слову «друзей».
— Но ведь они увезли тебя на машине… Я видел, я думал…
— Эх, Андрюша, Андрюша…
— Папа, он шевелит губами, он жив! — сказал Андрей, и Половцев приложил ухо к груди лейтенанта.
Из леса выскочил рыжеусый Богдан: лицо его было перекошено от злости. По берегу со стороны пляжа быстрым шагом к ним приближался еще кто-то. Это был майор.
— Андрей, — испытывая сильную боль, шептал Половцев сыну, не отрывая головы от груди лейтенанта и всем своим видом показывая, что слушает раненого. — Беги! Сейчас уже пойдут электрички. Приедешь домой — позвони маме и все расскажи ей…
— Ну и куда бежать, любезный? Под пули? — над Половцевым стоял Богдан и в упор смотрел на литератора. — Ну-ка, отойдите оба в сторону, — он опустился на колени перед лейтенантом и стал осматривать его.
— Ну что, Валя, живой? — спросил он лейтенанта, когда тот слабо застонал и открыл глаза.
К Пивню подошел майор Беркович и отвел его в сторону. Майор тяжело дышал, и прежде чем он заговорил, прошло около минуты.
— Видел, кто стрелял? — спросил он мрачного Богдана.
— Нет, только треск сучьев.
— Когда я шел сюда, двое или трое быстро шли к шоссе через лесополосу.
— Я их тоже видел. Даже позвал их, но ребята дали деру. Эх, надо было хоть одному задницу ковырнуть!
— Брось, Богдан, свои шутки! У нас тут уже керосином пахнет, а ты все зубы скалишь! Может, это и не они вовсе! Только вот почему эти ребята не по дороге шли, а через болото? Странно… — майор задумался. Он выглядел очень больным.