Слава едва заметно закатил глаза.
—Можем пойти как коллеги или приятели, или просто как люди, которые собрались провести время вместе.
—Приятели подойдут.
—Это значит, да?
—Это значит, иди работай, пока Нюхач нас не увидел. —Я подтолкнула его в плечо к рабочему месту, но Рябцев даже на сантиметр не сдвинулся. —Иди уже.Не испытывай моё терпение.
—Поцелуешь—уйду. —Слава подставляет щеку, сияя, словно начищенная монета.
От возмущения раскрываю рот. Куда делся скромный тихоня парень? И откуда взялся этот внезапно осмелевший наглец? Он что, за неделю прошел курсы пикапа?
—Ты знаешь , что если нас твоя ненаглядная Вероника увидит, то устроит мне темную.
—Она не моя. —Хмурится Слава.
Жаль, что Зуева считает иначе. То, что эта ненормальная присвоила себе Рябцева —всем известный в этом офисе факт. Известен, конечно же, в женских кругах.
На следующий день, после того, как Вероника застала нас со Славой вместе, в её мозгах, видимо, выключился датчик, отвечающий за разум. Она собрала всех девчонок вместе и сначала попыталась позорно поставить меня на место, уверяя, какая же я тварь, что позарилась на чужое. А затем каждой присутствующей наказала не подходить к Рябцеву даже за километр. Я, естественно, послала эту дуру в одно место. И несколько девчонок поддержали меня, когда как остальные зачем-то повелись на её условия. В общем, теперь у нас в офисе орудует настоящий шпион в лице Зуевой. И если честно, подобное поведение настораживает. Позавчера я случайно увидела, как она наблюдает за Рябцевым во время обеда. А после следит за ним в офисе, следуя чуть ли не по пятам. Если бы такое проворачивал мужчина по отношению к женщине, на него бы уже поступила жалоба в полицию.
—Так ты целуешь или нет?—Не унимается Рябцев—меня рекламщики ждут. У них там программы полетели.
—Ну ты и жучара—качаю в неверии головой и, встав на носочки, оставляю короткий поцелуй на колючей щеке.
—От тебя пахнет клубникой—Улыбается Слава.
А от тебя морем—проносится в моей голове.
—И когда ты планируешь пригласить меня на приятельское не свидание? —Пытаюсь разузнать подробности, в которые меня ещё не посвятили.
—Я тебе вечером напишу. Дашь телефончик?
—Борзеешь на глазах, Рябцев—ухмыляюсь я.— Ладно записывай
Глава 18
—Я знала, что когда-нибудь твои вылазки не пройдут бесследно—психую я, вытаскивая из морозильной камеры пакет с куриным филе. Обмотав его полотенцем, подношу к лицу Женьки, где под правым глазом сияет фиолетовый фонарь. В таком состоянии он приехал десять минут назад, уверяя, что ничего не случилось. Но глупо отрицать очевидное. Мало того, что у него синяк на пол лица, так ещё и губа разбита, и костяшки пальцев. А подбитый глаз так вообще стал похож на прорезь в копилке. —Из-за чего тебя так отметелили? Только не говори, что из-за своей Матильды. Или у тебя уже другая Нефертити?
—Отвянь—фыркает Женька, забирая из моих рук курицу и самостоятельно прикладывая к лицу—. Лучше налей мне водички, а то от твоего кипиша уже башка трещит.
—От моего кипиша или от твоих пьянок со всеми вытекающими?
—Не начинай.
Это я ещё не начинала.
—Где ты все время пропадаешь?—Не унимаюсь я, щелкая кнопку на чайнике, и открываю верхнюю дверцу шкафа, откуда достаю две кружки. В одну наливаю воду и протягиваю Женьке. —Не хочешь посвятить родную сестру в свои дела насущные?
—Не горю желанием—он принимает из моих руку воду и делает жадный глоток, все ещё второй рукой размораживая курицу. Думаю, завтра из неё получатся отличные котлеты.
—Тебе девятнадцать—напоминаю ему, а то вдруг он забыл. Пислонившись спиной к кухонной тумбе, смотрю на этого оболтуса, не веря, что из маленького задиры вырос такой непрошибаемый засранец. Даже в четырнадцать он был более сговорчив, хоть все время и хлопал перед лицом дверью со словами: «Не лезь в мою жизнь!». И я не лезла, стараясь сглаживать между нами острые углы и давая свободу по максимуму. Мне казалось, что пройдет пару лет, он перерастет этот возраст и всё наладиться.
Не наладилось…
Женька же самое родное, что у меня есть. И в то же время я знаю о его жизни меньше всего. От этого на сердце образуются раны.
—А тебе двадцать семь,—резковато отвечает он, будто услышал в моих словах что-то оскорбительное. —Чем ещё померимся?