– Мерзавец! – не выдержала тогда я.
– Не суди – нет тебе такой власти. Ты должна мёртвых провожать. Им сочувствовать, помогать им спастись, а не тратить себя на то, что было. то, что прошло – оно для живых. а нас живые не касаются.
Не касаются, он был прав. Я отреклась от живого. У меня нет друзей, в Агентстве коллеги относятся ко мне недружелюбно, но это не трогает – они живы и я жива, так что какое мне дело до них?
У сегодняшнего моего клиента лицо страшно перекошено, перебито смертельной агонией. Никак не могу взять в толк, почему люди уходят так страшно?
Зачем им лишнее страдание?
– Я уведу вас, – я верю в это и моя задача убедить призрака так, чтоб и он мне поверил.
– А что там?
Если бы я знала! Покой или Ничто? Ничто или покой? А может одно, переходящее в другое, как реки? А может быть – бессознательность? Блаженная пустота? Невесомость? Свобода от плоти и мыслей? Я не знаю.
Я жива.
Одни верят в ад и рай, другие в вечность и перерождение, а истина, наверное – это какая-то общность всех заблуждений. Но я не могу проверить, я ещё жива.
И обычно я лгу, говоря то, что души хотят услышать. Но перекошенное лицо моего клиента не даёт мне солгать сейчас, поднимается совестью – он себя наказал за что-то? Или отчаялся?
И я говорю правду:
– Я не знаю, честно. Но туда уходят мёртвые. А рад там или рай, перерождение или вечный круг, а может покой или ничто – не знаю. Но мёртвым место среди мёртвых.
Он молчит. Его грудь пытается по привычке жизни вздыматься, дышать, но не может. Он хрипит и страшный звук вырывается из провалов-ноздрей.
– А вдруг там покой? – спрашивает он.
– Может и покой, – я соглашаюсь. – Я не знаю, но…
– Я его не заслужил, – он перебивает меня. – Не заслужил.
А вот это уже интересно. нет, совестливые попадаются, но они, как правило, побыв между мирами, помаявшись безжизненным существованием, стремятся принять наказание или высшую волю, не сомневаясь, следуют за мной и моими указаниями. А этот?
– Я убил человека, – спокойно отвечает призрак. Его голос не хрипит. Конечно, он и не может. Но привычка от жизни, последнее. Что запомнилось душе, перешло на какую-то часть посмертия.
Новости-то какие!
– Вы это помните?
– А как же, – он не удивлён. – Я ехал…было ночь. или нет, день?
Детали исчезают первыми. Остаются лишь островки самого яркого. Ночь и день – это, к несчастью, всего лишь ничего не значащие детали и будь в мире призраков полицейские или детективы, они бы от отчаяния и слабости показаний, на стены бы лезли.
– Или всё-таки ночь? – ему это важно. А может он не хочет говорить дальше. голову опущена на веревку, мысли…где они?
– и что случилось? – я перевожу на суть.
– Он выскочил…совсем ещё подросток. Я пытался, но не вышло. он умер. Я его сбил, – рассказ сбивается, но я и не ищу подробностей.
– Это был несчастный случай, – говорю я. – Если вы не нарушали правил, а он…
– Меня даже не арестовали. Отпустили, – призрак пытается улыбнуться, и зря. Видит небо – провал рта услужливо чернеет рядом со мной и к горлу подкатывает тошнота.
Духота тотчас усиливается, мол, я сделаю тебе хуже, Ниса.
– Не наказали, – продолжает призрак. – А он ко мне каждую ночь… или день? Я его видел. Видел не видя, понимаете?
Понимаю. Или совесть, или Агентство наше надо было вызывать.
– И теперь вот, – он указал на верёвку-змею, что висела на перекладине в шкафу, услужливо пружиня над ним. – Теперь я здесь.
Совесть сдала. Нервы не выдержали. живые не помогли живому. Куда они, интересно, смотрели? В сторону? На светофор? Куда?
– Это был несчастный случай, – повторяю я. – вы не виноваты. И потом – вы уже порядком наказали себя. Вам надо идти.
– А вдруг там покой? – снова по кругу. – я ещё не искупил. Я ещё не домучил себя.
Самонаказание? При жизни это у них, людей, бывает, но в посмертии? Поразительное упорство.
– Это не вам решать, – я уже чувствую усталость, да и духота расслаблению не способствует. – Есть мир живых, есть мир мёртвых. Вам – к мёртвым.
– Но страдают живые, – возражает призрак. – Его родители ещё тут. Я знаю, прошло мало времени. Они ещё живы, точно живы. Значит и я должен.
Не понимаю людей! Странно даже – живые должны оставаться живыми, а в посмертии меняться. Этот остался прежним. Упёрся рогом и висит, страдает.
– Вы мешаете другому живому человеку! – не люблю этот аргумент, он для мёртвых обычно не действует да и мне произносить его не очень приятно – в конце концов, это ведь нелепо, вспоминать живых-то!
Но тут это явно должно было сработать. Совесть когда-то увела его в шкаф, а теперь должна была вывести из шкафа.