Николаев закусил фильтр сигареты, старательно двигаясь по прямой, подошел к ближайшему ларьку.
— Рябину. — Он сунул деньги в амбразуру.
— Какую? — спросил голос из ларька.
— «На коньяке».
— Это я понял. Какую — большую или маленькую?
— Маленькую.
Рука невидимого продавца выставила перед ним пластиковый стаканчик, затянутый сверху фольгой.
— У нас только такие, — извиняющимся голосом сказал продавец.
Николаев удивился этому чуду алкогольной промышленности. Доза, тара и содержимое были точно рассчитаны на вкус потребителя. Хочешь сообразить на троих, покупай три штуки и экономь на стаканах. Главное, безопасно. Нечем собутыльника по репе треснуть, если накипит. Никто не обделит, все поровну. А хочешь пить в одиночку — бери и пей. Доза подгадана для меланхолического персонального возлияния.
«Голь на выдумку хитра», — хмыкнул Николаев.
— Давай пару, — неожиданно для себя решил он. Со стаканчиками в руках вернулся к столику. Его уже оккупировали двое военных. Один сосредоточенно рвал зубами чебурек, второй разливал водку по стаканам. Оба были в изрядном подпитии, как раз на том его этапе, когда охота поговорить на политические темы. Офицеры, как им и полагается, оказались патриотами и государственниками.
— Петруха, запомни, государство держится на нас. Мы — его опора и последний резерв, — вещал разливающий.
Майор Петруха согласно кивал, не вынимая зубов из чебурека.
— Ты кто? — разливающий повернул к Николаеву потное лицо. — Не журналист?
— Нет, — ответил Николаев.
За что сразу получил шлепок по спине.
— Тогда вставай рядом. За армию выпьешь?
— Выпью. Только у меня свое.
— Имеешь право. — Разливающий подполковник со стуком поставил бутылку на стол.
«Что я тут делаю? — с тоской подумал Николаев. — Что я вообще делаю? Нет, не так. Что мне делать?»
Он вспомнил Лешку Парамонова. Вот кто любитель походов в народ. Хлебом не корми, дай высосать стакан в самых непотребных условиях. Общение с подведомственным контингентом никогда миром не заканчивалось. Лешка делался дурным, и его неудержимо тянуло на подвиги. Сколько раз приходилось вытаскивать из отделений милиции. Но это в Москве, где каждый второй — знакомый. В чужой Литве, чопорной от неожиданно полученной независимости, выручать Лешку было некому.
«Допрыгался, паразит. Сам себя похоронил. И меня, гад, подставил. Завтра первым делом вспомнят, что именно я настоял на его командировке. А дальше — по всем батареям носом проведут. И пинком под зад выкинут. Никакой реорганизации отдела, просто разгонят всех к чертовой матери».
Он с трудом отколупнул фольгу. Поднес стаканчик ко рту. На выдохе опрокинул в себя розовую мутную жидкость.
На вкус оказалась жуткой гадостью, со вкусом прогорклой ягоды. Но от спиртового удара в голове вдруг образовалась неестественная, кристальная ясность,
«А ведь это за Максимова нас так размазали. Слава богу, что живы остались. Могли бы и жестче сработать. Хотя куда уж жестче. Спасибо за урок, товарищ Черкасов. И тебе, сука, Климович, спасибо. Завтра весь отдел раком поставят, не до работы будет. Кстати, надо не забыть прямо с утра оперплан, что молодой накропал, сунуть в бумагорезку.
Я не совсем дурак, два раза повторять не надо. Нельзя так нельзя. Но могли же, суки, хоть намекнуть! Зачем же сразу так, а?»
Николаев поморщился, как от зубной боли.
— Ты чего такой угрюмый? — спросил подполковник. — Употреби нашей, может, легче пойдет.
Он стал лить водку в стаканчик Николаева. Рябиновый денатурат, смешиваясь с «Русской», дал жидкость мутно-белого цвета.
— Хорош! — остановил его Николаев.
— Проблемы, что ли? — Разливающего неудержимо тянуло договорить за жизнь. — Да какие на гражданке проблемы! Вон у Петрухи проблемы, то да.
Майор Петруха промычал что-то нечленораздельное, рот был забит жирным тестом, и согласно кивнул.
— Прикинь, мужику последний, год, когда в академию поступить можно. А тут такая мутотень. — Полковник чокнулся со всеми и не дожидаясь выцедил стакан до дна. — У него в батальоне парень служил. Толковый пацан, не борзый. Через месяц дембельнуться должен был. Письмо с родины получил. Откуда он, Петя?
— Из-под Новосибирска, — вступил в разговор майор. — Если бы духом забитым был, или баба его бросила, я бы еще понял. А тут… Родня квартиру продала, представляешь? Сестра воду замутила, замуж ей приспичило. Батю-алкоголика подбила, а тому давно все по барабану. Кому-то бабок дали, бумажку получили, что мой боец не родину защищает, а убыл в неизвестном направлении, да и продали хату без его ведома. Соседка письмо написала, так бы и не узнал. «Такие дела, боец, продала сеструха квартиру и свалила три месяца назад. Батя свою долю пропивает и ни о чем не жалеет. Короче, полный болт тебе насчет денег и жилья. Живи, как хочешь». И куда он после дембеля пошел бы? Ни прописки, ни работы, ни денег. Прямой путь в бандюки.
Майор резким движением влил в себя водку, вытер ладонью губы. Помолчал, переводя дыхание.
— Я им русским языком говорил: мужики, будьте мужиками до конца. Не устраивайте истерик. Приходи ко мне, чем могу, помогу. А чем тут поможешь? Блин, сам в общаге с тремя детьми кантуюсь. Да и не знал я ни фига. Он молчуном был. Ночью взял письмо, пошел в сушилку. Да и…
Майор поднес оттопыренный большой палец к горлу, но подполковник его одернул:
— На себе не показывай, Петька!
— Да ладно! Самому жить неохота. — .Майор все же убрал руку. — Чиркнул он себя лезвием. В сушилке жара, градусов под сто будет. Кровь из разогретого тела быстро вытекла… А я, как подгадал, в тот день дежурным по части был. Пришел ночью с проверкой в родной батальон, по привычке сунулся в сушилку, там вечно кто-нибудь дрыхнет. Блин, какой там запах стоял, ты не представляешь! За пару часов все протухло.
— Вот так, сходил пацан в армию, — подвел итог подполковник. — А Петруха теперь за стрелочника. Хрен ему, а не академия! Не умеет майор работать с личным составом по профилактике самоубийств. Во, дожили!
От разодранного чебурека вдруг пахнуло такой тухлятиной, что Николаев едва сдержался. Еще бы немного, и содержимое желудка выплеснулось бы на стол.
— Мужики, я сейчас, — через силу пробормотал он.
На подгибающихся ногах потрусил за ближайший ларек. Там, в темноте, воняющей мочой и размокшим картоном, он уже не смог сдерживаться. Рвало мучительно и долго, до желчной пены.
Николаев цеплялся рукой за какую-то скобу, но пальцы с каждой секундой все слабели. Он беспомощно оглянулся. Хотел позвать вояк на помощь, но только сильнее закашлялся. То ли из-за слез, разъедающих глаза, то ли так подействовала паленая водка, но свет фонарей показался мутными пятнами. А больше он ничего разглядеть не смог…
Ему показалось, что сноп света прожигает сетчатку насквозь и входит прямо в мозг. Голова просто раскалывалась.
Николаев тихо застонал.
— Ты глянь, живой! — раздался сверху голос. — Может, упакуем?
— На кой тебе сдался? — спросил другой голос. — Обосрался, как свинья. Пока до машины дотащим, извазюкаемся по уши. Брось, пусть здесь валяется. Проверь, бабки не все пропил?
— Бабки-то есть. Ни фига! Коля, смотри, у него ксива фээсбэшная.
— Дай сюда!
Свет погас. Николаев с трудом разглядел двух мужчин над собой.
Луч света вновь ударил в лицо.
— Похож. Что делать будем?
— В отделение везем, что еще!
Последовала долгая пауза. Николаев попытался подать голос, но из сухого рта вырвался только тихий сип.
— Сколько на нем бабок?
— Триста баксов. И рублями почти пятьсот.
— Нормально. Баксы нам, рубли дежурному. Я ему за прошлую смену должен остался.
— Давай хоть на такси оставим!