Погрустневший вид его оживал здесь, на возвышенности, островке странном для одних и свободным для других. Повсюду им сплетенные сети, корки хлеба с малым мякишем и звонности бабочек. Глаза, оживленные чуть дельфиньи глаза его вбирали в себя столько моря, сколько могла впустить душа. Столько лет чуда не ждут, а он знал. Много знал не хромой песней, не ваксовым карандашом, отмечавшим для нелюбимой женщины количество пойманного утром, днём и вечером... и даже не сердцем пытающимся вырваться в ветер на родном рассвете. Нет, просто знал что-то ещё необузданное, недосказанное, пока никем незамеченное. Бережно завернутый камень янтаря в капустный лист припрятал он на дно правого кармана не для неё ― скупой и чёрствой женщины, а почти для какого-то нового жизненного витка. Будто колесница всё же примчится, покажется дух её, он на что-нибудь согласится и, меняя все за один миг, он найдет в себе волю не вернуться к той постоянно чужой. Ибо путы невозможны без любви, как восход без солнца. Нет, что-то рассохлось и ушло куда-то в другие дали, как две параллельные прямые, убедившиеся за столько лет, что не могут пересекаться, ― не зови, не стой над душой, не тащи к себе ловушками. Лодки понимают больше, хоть и голоса не подают.
Он всегда много думал. Стоит перед солнцем, руки в карманах, ― как есть, ему скрывать нечего. Так мыслит дирижёр, слушая все инструменты в отдельности, только воедино. И чего ей запала в душу эта глупая легенда о белой рыбе? Подумаешь, кто-то видал её! От такой жизни не только белую рыбу увидишь. В глазах шального рыбака вся рыба ― клад. Что такое рыба для него? Свобода? Да, именно свобода, которую он ловит. Но после он отдает ее той, что нареклась женой. Сама назвалась, а он и не помешал. Какой рыбой она была бы? Огромной, несуразной колючей-колючей и темной. Что любила бы она будь рыбой? Деньги, как и теперь. Деньги, за которые жалит его крепче, чем другая другого. ― Эй! Ты сегодня что-то совсем рано! ― подошел рыбак по прозвищу Жмых. Всё у него жмыховые присказки, так и прозвали. Он не ответил. ― Видать и ты решил поймать белую рыбу? ― не сдавался Жмых. ― Да только на крючок её не поймаешь. ― Откуда тебе знать? ― спросил он Жмыха, снимая шляпу и оставляя её подле себя. ― Потому что я ее видел, ― как-то хмыкнул Жмых. ― Горе тебе если ты её увидишь. ― Почему? Так блестит? ― Так опасна, ― Жмых вытащил занозу и слизнул кровь с пальца. ― Жена от тебя сразу уйдёт. ― Тогда лучше увидеть её. Какая она? Неужели существует? ― Поверь, я и сам не видел, покуда не заметил, как хороша. Думал, показалось. Какой у тебя улов нынче. Отдашь мне? ― Не смешно. ― А вот подожди. На-ка трубу, взгляни на восходе вон в тот уголок. ― Зачем? Держи и делай, как велю. Рыбак взял трубу, и Жмых отошёл чуть дальше. Солнце сегодня показалось ему несмелым. Жмых раздражал загадками и подмигиваниями. Но вот огромное блюдце солнца показалось на самом бескрайнем краю океана и … Что это? Рыбаку стало не по себе. На фоне солнца появилась какая-то ныряющая ленточка, -- нечто прекрасное, зыбкое и перламутровое белого цвета. Он засмотрелся и вспомнил про Жмыха только когда тот в стороне присвистнул. ― А вот теперь отдай мне трубу! Но рыбак уже успел заметить самое главное, как перламутровое превратилось в прекрасную девушку, под ногами которой в один миг выросло подобие скалы, точно постамент и она покрытая белой, непревзойдённо-сияющей чешуёй, начала приближаться к берегу. ― Труба выпала у рыбака из рук. Жмых стоял с разинутым ртом, переводя взгляд с девушки на рыбака и обратно, а затем побежал домой со всех ног, испугавшись, теряя по дороге мятую шляпу и недоплетенные сети. Девушка подплыла и вышла из океана.
Бездноцветная
я всегда была танцовщицей, маленькой и порывистой. И всегда меня любил Ми минор -- меланхолично несчастный. Как я изводила его любовь... И ведь каждый раз он был прав!Катится стая птиц с неба, точно с самой высокой горы а Ми минор ( черт бы его побрал) прощает мне все даже ундинность в другом человеке, наглухо другом до окрыляющей лепестковости проклятых и одурманивающих губ. И все лесные фиалки легко так касаются сердца, прорастая во мне будто я статуя, в расщелинах лопнувших стрел которой всегда цветы. И я такая славная, бездонно-речная и ракушковые ладошки мои собирают в себя теплую а иногда дышащую льдом дождевую воду. И башмачки вязнут в стороне на мокрой траве. А солнце путешествует по тонкой соломинке, такой хрупкой но могущественной в этой самости хрупкости и кружева прилипают к коленям, присобираясь данностью собирательницы ливня сверху к зеркальной пасмурной отображённости снизу. И не вяжется это с тем, что там, на высокой горе цвета неба страдает, перекатываясь с ноги на ноги нелюбимый и оттого переполненный отчаянием Ми минор и как же хочется танцевать... пусть даже будучи несносной да озарённо-нежной, в обрывках сонной, но сладковатой музыки бархатной тучки, которая всего лишь кривенькой заплаткой, наскоро пришпандоренной к чему-то безопорному, бесспорному, не давлеющему... скрывает самую ласковую бездноцветную дорожку...