Он покачал головой и встал. Я знаю, о чём он думал. Наверно, до меня у него было много женщин ― слишком много и это немного прогрызает шаблонность его мышления. А я двадцати восьмилетняя девчонка. Совсем другая ― против любой шаблонности. Возможно, женщин у него было и много. Но дикая утка я одна. Поэтому мы поссорились, и я прогнала его. Не переставая плакать я рассказывала цветам в обительных горшках на подоконнике, какой он плохой.
Несколько раз на неделе я гуляла в поле. Там я впервые встретила дикую утку. Она стала мне почти подругой. Умела летать. Летала с реки в низину долины примерно в одно и то же время. Я наблюдала за ней среди подсолнухов. Больше чем его я люблю природу. К этому приучаю и начальные классы, где провожу уроки английского. Дети не видят природу моими глазами. Дети начинают рассматривать чудеса гор, рек, неба и долин гораздо позже. Меня приучили к красоте раньше. С детства люблю всё, что вокруг. Любить ― коллекционировать сердцем.
Даже если я передумаю выйти за него замуж, никогда не буду чувствовать себя одинокой. Всегда рядом будет дерево, готовое впустить меня в свою душу, обнять ветвями, подставить кору под спину. Еще не признавалась ему, но до сих пор иногда залезаю на ветки деревьев, а первым кто поцеловал меня (до него) был тополь. Просто мне неожиданно пришло в голову обнять тополиный ствол и шептать, шептать о своих ушатовых горестях, царапающих моё сердце. Так губы случайно и прислонились к тополиной листве. Но по-моему, листва к губам, а не наоборот. И вовсе не нарочно.
И признаюсь, это выше, намного выше, чем все его однобокие неваляшные мысли про женщин да их оторванные пуговицы. Да, это приближает меня к диким уткам так сильно, что отдаляет от колец и фаты, спрятанной до бракосочетания в наволочку. Что такое фата, когда во мне и поле, и холмы, и луга, и долины?..
Приезжала сюда и думала, думала... А рослый молочай, затаившийся между двумя подсолнухами-великанами, тихонько обстреливал меня своими продолговатыми семенами. Молочаи всегда так делают.
Природа создала меня особенной. Она выбрала меня. Я часть каждого цветка и любая травинка это знает. Суматоха ирисов, одуванчики, выполненные звёздными копиями, птицы, птицы, птицы... ― смотрю на это и задыхаюсь от принадлежности ко всему любимому мной.
А золотые головы подсолнухов? Ведь каждый из них ― Ван Гог! Каждый и трубадур, умеющий слагать стихи и выдувать из стебельков духов воды.
Дивное, невесомое счастье жизнью упаковано во мне. Облака широкими рукавами столетий сбивают лучи в лимонные стайки, отправляя нам точно письма. Не всякий может прочесть. Не всякий может их и получить.
Жизнь ― вот, кто работает почтальоном, как бы невзначай, целуя листья земляники и мои лебединые родинки на правой руке. Никому. Никому не отдам мой бесконечный праздничный трепет в ореоле сладковатой безмятежности высшего, нужного, моего.
Как цветущие сорняки ставлю в вазу с водой, так и ход времени останавливается подле меня ― лохматым и неотутюженным, простым и диким.
Как-то в воскресный полдень я оказалась в поле не одна. Появился мужчина: высокий, нервный, но трепетный. Рукой он держал стеклянную банку, за горлышко, без крышки, ― так, что пальцы крючками огибали прозрачное, резное стекло. Он увидел меня первым. Я первой испугалась. Сначала подумала, что он маньяк. Потом, что вор. Подсолнухи клонились к земле под тяжестью семечек, вот и подумала, он здесь собирает их в банку. Мне казалось это ужасным. Как и всё, что перечёркивает правила.
Спустя несколько воскресений он подошёл ко мне. ― Вы назвали её? ― поинтересовался он. ― Кого? ― удивилась я. ― Вашу утку. ― Нет. Она не моя. ― Когда долго смотришь на что-то, это "что-то" становится твоим навсегда. Даже если ни разу не коснёшься.