Точно ― маньяк. Вспомнились страшные фильмы, от страха задрожали колени.
― А зачем Вы приходите в поле? ― спросила я и отошла на пять-шесть шагов назад, думая, кто из нас бегает быстрее. Первое место ― кросс, восьмой класс. Первое место ― кросс, одиннадцатый класс. ГРАН-ПРИ ― кросс, третий курс университета...
― Я ищу бабочек … складываю бабочек (он показал на банку) в банку. ― Живых? ― я ужаснулась. Показалось на миг, все бабочки ― моя собственность. ― Что Вы! Я же не убийца! Так я ближе к своей жене. ― К кому? ― моему изумлению не было предела. «Он сумасшедший!» ― подумала я. ― К своей жене. Она умерла. Он тяжело вздохнул. Его руки задрожали, мои колени дрожать перестали.
Веки мужчины нависали скорлупками. Нос задуман, очевидно, длиннее, глаза цвета палевого тумана и боли ― той боли, за которую он жил и боролся.
― Она всегда ревновала меня к бабочкам. Конечно, мне нравилось смотреть и на женщин, но бабочки были моей страстью. Я не ловил их, не думайте! Фотографировал сиюминутными копиями. У меня осталось много альбомов… Когда она умерла, лишь они согревали меня. С тех пор хожу по полям, ищу мёртвых бабочек. Складываю их в стеклянную банку, точно обманываю смерть. У меня дома больше полутора тысяч мёртвых бабочек. Знаете, больше белых!.. Так я ближе к своей жене. Как только мы с ней, наконец, встретимся вновь, и все наши бабочки вновь оживут, она увидит мою любовь, ведь я сквозь жизнь и смерть продолжаю смотреть только на неё, ― на неё одну! Видите, моя страсть ― любовь к жене, Ваша ― к свободе дикой утки.
Он пришёл. Я попросила «неваляшного» жениха прийти ко мне. Он спросил про мою утку, а я ему рассказала, какая она смелая и красивая в полёте. Хмурил лоб и щурил глаза. ― Ты хочешь расстаться? ― спросил он. У него задёргалась скула ― правая скула, если глядеть со стороны шкафа. ― Я больше ни на кого не смотрю! ― добавил он. ― Исправлюсь! Исправлюсь! Слышишь?
Я застёгивала браслет на ноге, поставив ногу на столик перед зеркалом. Только что пришла с поля, пальцы на ногах все в земле. Он смотрел и вздыхал. Тяжело так дышал, что я испугалась. За него испугалась. Обычно наоборот.
― Для тебя дикая утка важнее? ― спросил он. Долго не отвечала. Думала кто важнее он или…
― Ты смог бы складывать бабочек в стеклянную банку? ― спросила я и лукаво взглянула на него.
― Что ты! Я же не убийца! ― ответил tumbler-doll.
Дед Бакий
Хочу рассказать историю. Происходило удивительное в нашем селе. Ветра, травы, упрямые облака — всё по сей день видит эту девочку. Ибо не радоваться ей невозможно.
Много повидал на своем веку до ее рождения. Село у нас большое, но люди друг друга знают. Как учитель много книг прочитал, слова ветру не дарю и считаю, что рождается человек с готовой судьбой. Но она росла особенной.
Однажды после Крещения, 22 января по соседству с нами выкупили дом. Странно нам с женой это было. Стоял дом без жителей и без дела год. А тут женщина с мужчиной появляются и среди морозов его покупают. Обычно в таких делах соседей спрашивают как мол, что с домом? Почему его продать спешат? Здесь — молчок, да и только. Жена моя всегда старалась прежде недостатки рассмотреть, подумала, что семья молодая невезучая, решили прошлое забыть и с нуля начать. Я ее никогда не слушал. Если слушать — от ругани стены затрещат.
Женился на ней не по любви. Любил другую, только не стало ее рано. Лариска рядом была, все брови какой-то мазутой красила. Вид у нее из-за этого колдовской был. Люди говорили — ведьма, а я в ту пору совсем опечалился, и женился на Ларке от одиночества.
Молодая семья купила дом и сразу в нем жить стали. Женщина худенькая была, руки казалось тоньше скалки, и молчала больше. Мне странно это было. Лариска моя всегда громко говорила, порой кричала — хотела, чтобы ее больше всех слушали. А эта женщина, как изящная ваза. Помню, вышла на крыльцо на третий день, раскрасневшаяся от печки. Лицо скромное, черты яркие. Рукой взмахнула, я ей поклоном ответил.
На голове женщины шаль пуховая. Пальто с воротником из овчины и валенки чистые, белые. Ножка маленькая и валенки на ней, как на куколке. Засмотрелся я, пожалев, что рисовать не умею. Молодой тогда был. Напомнила женщина мне мою любимую, что ушла. Смотрю на ее лицо светлое, а самому горько от воспоминаний и жизни прожитой. Комок к горлу из прошлого подступил, из молодости былой.
Тут Ларочка моя, чего, мол, на новую соседку засмотрелся. Этакая худоба теперь по соседству. Муж то молодой, белый, как медведь. Где только подцепила его, увела, небось. Сама Лариска кричит и причесывается, рьяно так, почти грубо.
Разозлился на жену свою злющую: