— Хватит на людей наговаривать! — вспылил. — Добротой поминать надо.
— Твою что ли ту русокосую? — говорит.
Помню, вышел из дома после слов этих и направился к приезжей семье.
— Спасибо, что крышу поправили, — женщина говорит. — Хотя снег нынче мало валит.
Она двигалась около печки легко, порхала будто.
— Ешьте, ешьте пирог луковый с картофелем, а то стынет же.
Я швыркал сахарным чаем и представлял, что женился на любимой своей — рядом стройная, не сварливая, умная.
— Меня Софией величать, — произнесла женщина и засмеялась.
— Муж Софи называет.
Затем ей неудобно стало, и стала она платок на голове перевязывать, будто лишнее что сказала. Тонкие кисти запорхали в воздухе. Я вдруг представил, как щекой своей дотрагиваюсь до ладоней ее. От такого неожиданного представления уронил чайную ложку и как неуклюжий медведь полез под стол достать треклятую ложку. А у самого мысленный образ ее лица перед глазами и не уходит. Стыдно стало, неловко, а она тем временем посуду чистую перебирала.
— В Вас действительно что-то французское есть. Поэтому он Вас Софи, и величает.
Подумал про ее мужа и как-то внутренне разозлился. Такие женщины, как София не должны принадлежать мужчинам. Она будто выше всего простого, житейского.
— Нет, нет, я дитя родины нашей. Просто муж мой бедовый, странный. Он все на свете своими именами величает. Животные — "Быстролапые". Небо — "Потолок земной". Дети — " Маленькие солнца". Степан даже дом этот "Окошком" зовет, будто на него света больше попадает.
Я подумал, что действительно света больше попадает с утра, когда солнце встает, но неприязнь к мужу Софи осталась.
— Солнце просыпается, говорит он, набирается сил и с нами делится. Мы от сил не отказываемся и делами разными занимаемся. Муж мой любит солнце, а я — ветер. Он не понимает, почему люблю ветер, но я знаю, почему он так ценит солнце.
— Он детей любит, — догадался я, мысленно проводя параллели.
— Верно, сказали. Вот мы ребеночка и ждем, — стыдливо посмотрела она на свой живот.
Я глянул и действительно — видно. Немного совсем, если только приглядеться.
— Хорошо переносите? — спросил я.
— Это же не болезнь! — засмеялась София. — А что не болезнь, все в радость!
Я взглянул в глаза ее и оторопел — сила в ее немыслимой мне показалось. Мне даже не по себе от ее добрых слов стало. Мы с Ларой дома слова как-то иначе используем, будто неправильно — односложно и скучно. София — другая женщина. Красотою наделена женскою и умом земным. Я даже мысленно поблагодарил Господа за новое соседство. Точно, будто прислал кто их свыше в наше село.
София тем временем собрала крошки пирога со стола и пригласила нас с Ларочкой на новоселье.
— Не понравится Вам, София, моя Ларочка. Не любит она людей. Злость порой берет.
— Это испытание, дядя Бакий, испытание только и всего. У каждого свое испытание. А почему — дядя Бакий, Вас так зовут?
— А потому что отец мой баки носил, бакенбарды, точно граф какой.
— А каково ваше имя на самом деле?
— Сергеем величали при рождении. Но Бакием мне приятнее. Жизнь меня, как Сергея сложнейшая была. А Бакий — сильнее, выносливее.
— Значит, и я Вас так называть буду.
— Кого хотите мальчика ли девочку?
— Кого небо пришлет. — София загадочно улыбнулась и побежала посмотреть, где ведро для уборки оставила. Вернулась спокойная, светлая изнутри, как прежде.
— Откуда Вы приехали, если расскажете?..
— Секрет это, но вы его сохраните, по глазам вижу. Поженились мы три года назад, в городе жили. Степан хороший, один недостаток — наивный он. Женщина одна заглядываться на него стала, как на своего. «Мой, — говорит. — Отдай мне, другого себе найдешь». Я ей ничего не сказала, — все равно бы не поняла.
Плакала всё, когда одна оставалась. Он суровым стал. «Злюсь на нее, — однажды произнес. — Притворяется, и меня к себе, как прищепку на нитке притягивает. Своим называет, а какой я ее? Человек же ничей. Не хочу ей принадлежать, хочу только с тобой быть, как раньше». — Вот мы продали квартиру и уехали не сказали людям даже куда. Про ребеночка узнали и теперь здесь радуемся. Главное радоваться, а жить всюду можно. — Она улыбнулась губами, глазами и посмотрела мне в лицо, как в самое сердце.
Я подивился ее философии жизни. Молода она была для таких мыслей, нежна для ее новой жизни в этом доме. Но все-таки я невольно согласился с ее словами и когда вернулся Степан из леса, я пожал ему руку и домой ушел. Новоселья так и не было, потому что София приболела. У нас здесь места лютые зимой. Она разгоряченная на крыльцо вышла и простуду подхватила. Степан ее постоянно хмурый ходил, переживал. Даже когда София выздоровела, и то переживал.