— Есть во мне силы. Но все и от тебя зависит. — Галя смотрела на Татьяну спокойно. Даже чересчур спокойно для соперницы былой.
— Я хотела, чтобы он относился ко мне, как к тебе, — Татьяна выдержала паузу, ― помогала ему за матерью ухаживать, только слишком она уже слаба была. Так и не поднялась. Горевал он, ужасно горевал. Тебя вспоминал. Слишком часто вспоминал. Я и встрепенулась однажды, как птица раненая. Говорю: «Хватит меня мучить! Я рядом с тобой быть хочу, а ты этого не видишь! Да вижу все, — говорит, — только одного твоего желания быть вместе, мало. Помнишь деда Бакия? Он Гале рассказывал, как любил одну, а на другой женился. Не бывает толку в любви внешней, придуманной!» — Так и сказал, — опустила голову Татьяна.
Мне стало неловко, что невольно услышал, но точно к половицам примерз. Стою, и уйти не могу.
— И чем дело кончилось? — спрашивает Галина, а голос дрожит немного. Надеюсь, Татьяна не заметила этого.
— У него дом сгорел.
— А он? Он жив? — Галя привстала со стула в ожидании ответа.
— Жив. Дом его на отшибе. Около леса. Маленький такой. Рядом что-то горело, потом на дом перекинулось. Только ушла я. Обиду затаила и ушла. Оставила его! — тут Татьяна заплакала и заголосила страшно:
— Он красивый, не пропадет, а меня все равно не полюбит. Я старалась, помогала ему во всем, а он и не смотрел на меня. Ты ему все глаза застила. А я, замуж выхожу!
— За кого? — тревога появилась в голосе моей внучки.
— За Димку.
— За Бурундучка?
— Мы в город уедем. Бурудуковой стану. Не хочу здесь оставаться. Мне кажется, все знают, как я за ним, учителем везде ступала.
— А зачем ты ко мне пришла?
— Помоги мне. Скажи, что делать. Может я неправильное творю? Ненавидела тебя сильно. Мне кажется, это я, дура, беду на него накликала.
— Измени жизнь свою. Отношение к миру. Думаешь об обидах и они двери закрывают перед тобой. Возьми катушку пустую, — вынула катушку Галина. — И нитки разноцветные приготовь. Каждого цвета по метру. Свяжи их между собой крепко на несколько узелков, и на катушку намотай. Это будет твоя судьба счастливая. Только думай с добром и радуй людей. Будет у тебя дочка красивая. Назови ее по-особому. Как назовешь, так и судьба сложится. — Улыбнулась Галина и встала. Стоит такая миниатюрная в красном платье и вновь, словно изнутри светится. Прослезился я от того, как она на Софи похожа, а еще любимую мою из молодости мне напомнила.
А Татьяна вдруг вновь как заплачет и на колени перед Галей моей падает:
— Я ему так нехорошо про тебя говорила, придумывала всякое. Прости меня дуру. Прости меня глупую!
— Я все ведаю, Татьяна. Вставай. Ты лучше к иконе нашей единственной подойди и мысленно прощения попроси. — Галя направилась к дверям, а я на крыльцо вышел.
— Давно ты тут, дед Бакий?
— Давно, Небушко.
— Ты понял все про меня, а дед Бакий?
— Понял, — сказал я, а сам ничего не понял совсем. Татьяна еще в часовне была, когда мы с внучкой в дом пошли.
— Дар у меня, дед. Дар от Бога. Знаю я о многом и как помочь ведаю. Часовня, она словно родная, уже неделю, как помогает мне людей поддерживать. Не будем ее официально открывать, она уже с первых трудов вступила в жизнь нашего села.
Много месяцев минуло, а девочка моя все людей спасает. Кого словом странным поддерживает, кого чистым листом вдохновляет. Будущее знает, настоящее исправить помогает. Люди из города наведываться стали — деньги, иконы несут. Расцвела наша часовенка, осветил ее батюшка и постоянно людей принимает. Галя моя устает порой, но все равно помогает. Прозвали ее "Зонтик", за то, что как радугой накрывает и терпение приносит.
Волосы ее отросли и стали, как прежде, только лучше. Красное платье штопает, но не снимает, в память о первой встрече с учителем тем. Хотя одежды новой много разной, модной, но с умом. Приехал учитель литературы как-то в часовню и предложение моей Гале сделал. Она предложение приняла через месяц, а через неделю их в родной часовне и обвенчали.
Как-то раз спросил я свое Небушко о моей судьбе:
— Другим столько говоришь, а про меня молчок. Скажи обо мне хоть что-нибудь.
Посмотрела она на меня так хитро, словно знала, что спрошу. Смотрит, а глаза светятся и слезы в них:
— Дед Бакий, есть в тебе действительно кровь графская. И мама моя, Софи — двоюродная сестра твоей любимой.
Тотем
Дедушке посвящается...
Мой дедушка был шаманом. Просто чувствовал иначе воду и ветер, птиц и зверей, картины и музыку. Я родилась похожей на него. Мы всегда отличались от других своим внутренним миром. Кровь северных аристократов предоставила нам сильную волю, глубокое мышление, вчувствование в энергетические слои живого и предметного. Мы никогда даже не пытались объяснить чужим о силе смысловой энергии. Знаки, мелодии, краски, травинки, бабочки, деревья, волки, лоси, лес и другое ― это часть меня и эта часть ― моё лучшее наследство. Люди торопятся за деньгами и тогда они побеждают ― деньги. Природа не побеждает, она помогает. Помогает не за деньги. Просто потому что любит. Дедушка умер. Умер, думая обо мне. И я до сих пор не могу поверить, в его смерть. Всей своей жизнью он противоречил смерти. Смерть оказалась его единственной слабостью. Прошло двадцать лет со дня его смерти, и теперь я могла прочитать письмо ― последнюю волю дедушки-шамана. Мне исполняется тридцать лет и я обязана выйти замуж за свой тотем. Неслыханная дерзость. Не похоже на деда. Откуда он знал, что я решусь на замужество? До этого возраста мы жили на проценты его могучего наследства. Он жил честно. Настолько честно, что откладывал самую большую часть. Как будто знал. Но выходить замуж, дабы согласно его завещанию вступить в наследство… чтобы моя семья и семья мужа ни в чём не нуждались... Я выросла на заборах и деревьях, целовала цикорий и лён в поле. Украшала цветами мака свои пышные, медные волосы. Ходила в платьях «на пенке» или блистала босой в шортах и дедушкиных да папиных рубахах. Всегда привлекала к себе людей, будучи чем-то вроде экзотической бабочки ― единственной на свете. Избалованной? Я бы прыснула со смеху, если бы кто-то назвал меня избалованной. Дитя природы… я умела радоваться. Отличалась сильной волей и вела мальчишек хоронить мертвых голубей да ос, подняв голову с красным от слёз лицом. Не думала о том, что могу кому-то нравиться, а выдерживала приличное расстояние между собой и тем человеком, которому не доверяла, но не доверяла почти всем. Старалась вести себя более чем примерно. Этим сводила людей с ума. Точно золотая рыбка под водой, которую никому никогда не поймать. Девочки меня ненавидели и редко дружили со мной. А если дружили, то пакостили. Мальчики по мне вздыхали. В саду, среди цветов и деревьев, я читала книги летом, в палящий зной, удобно располагаясь на заплаточном коврике и одновременно перебирая фортепианными пальцами то одной, то другой руки по сухой, измождённой от бесконечных засух, земле. Любила кататься в лодке, сама налегала на вёсла, пытаясь поймать ртом ягоды брусники с незабудковых листьев. Дикая, красивая и беспощадно упрямая. Придумывала, как танцевать с берёзами, рассказывала секреты елям, самодельному паруснику. В драке с одной девочкой мне едва не сломали нос. Зачинщицей драки была не я.