— Пусть ночует в моём доме. Люльку в светлице поставь.
Этна опешила. Она не ожидала, что князь лично возьмётся быть мамкой для сына, но отчасти радовалась, что сердце у него не настолько чёрствое, и что росомаха понимает, что в грехе неразумной матери не виноват ребёнок — чистая и невинная душа. Но вспомнила, что в тех покоях князь живёт не один, а личное горе, не так давно пережитое, может заиграть с новой силой, едва лисица завидит чужого младенца. Дитя от женщины, из-за которой Кайра бросилась в омут.
— Правильно ли ты поступаешь…
Сэт шумно выдохнул, потёр переносицу.
— Я уже сам не знаю, что правильно, а что нет.
Этна не торопила князя. Она видела, что он вновь всё обдумывает и ищет выход, который устроил бы всех, и верила, что Сэт пытается поступить по справедливости, но где её сейчас сыскать, когда кругом обиженные и сломленные? Чужой сын не заменит собственного, а рана ещё слишком свежа, чтобы нянькаться с чужим ребёнком, едва потеряв своего
— Ночь пусть в светлице пробудет, а там… посмотрим.
В тот же день, по велению князя, слуги принесли в комнату люльку. Кайра поднялась днём, после полудня, и уже не спала, когда в комнату поначалу вошла Этна, показывая, где лучшее место для люльки, а после — два молодца — один нёс люльку, второй — сказочно расшитый балдахин. Лисица подобралась в постели, зажалась в изголовье, всё ещё прижимая к груди цветок. Никто не успел предупредить её, но, видя беспокойство княжны, старая росомаха встала рядом, закрывая собой вид на люльку, а потом по-матерински ласково заговорила, тронув плечо лисицы.
— Сэт велел, — мягко говорила Этна, надеясь, что Кайра поймёт всё правильно. — Без матери он теперь. Выгнали её из Стронгхолда, — росомаха не упоминала причину, зная, что Кайра и так поймёт, каким образом Анка сыскала гнев князя. — Но дитя лишилось матери. Ему не понять причин, почему она не клонится над люлькой, когда он зовёт. Плачет и мучается сердечко. Тоскливо ему с няньками.
— Он хочет, чтобы я…
Кайра не договорила. Слуги ненароком прервали её.
— Ну всё, госпожа. Принимай работу, — бодро отчитался слуга, улыбнувшись. — Лучше прежней будет.
— Лучше прежней? — Кайра ухватилась за слова слуги.
— Ну дык… прошлая совсем старая… скрипела, когда качали… да и всяк лучше наших мастеров люлька. Золотой мастер! Никто с ним не сравнится в искусстве резьбы по дереву. Вещь с душой! — нахваливал слуга, легко качая люльку.
И та вправду казалась мастеровитой. Красивой. Идеальной. Молодое дерево, которое использовал мастер, аж светилось, будто его напитало солнце. Такой люльке мог бы позавидовать любой князь.
— Сын князя не оценит стараний мастера, — ровно сказала Кайра, не чтобы обидеть мастера. — Принесите ту, в которой он спал.
— Но как же… — служка снял шапку, прижал её к груди и растерялся.
Этна перевела взгляд со служки, который молил её о помощи, на княжну. Старая росомаха улыбнулась, а после бодро рассудила:
— Ну? Что встал? Госпожа велела старую принести.
— А эту-то куды?
— Туды откуда принёс.
Слуга вздохнул, посетовал, что добрую вещь из дома выносят, но сделал, как ему велели.
Старая люлька и вправду была не самой лучшей, и это могло бы удивить Кайру, что для своего сына князь не постарался купить самое дорогое. Но дело было совсем не в том, что Анка не могла расплатиться с мастером за добротную вещь для сына, а в том, что вещь была особенной. Поднявшись с постели, Кайра подошла ближе и легко провела рукой по бортику люльки. За ней тянулась долгая история… Инициалы мастера, который своими руками её сделал с любовью, давно истёрлись и с трудом угадывались, но Кайра чувствовала, что люльку делали с любовью, и не кому-то, чтобы подороже продать мастерство, а собственному долгожданному дитя. Может, то был отец Анки. Может, её дед или прадед, старательно трудившийся ради собственного ребёнка или внука.
— Дед, — сказала Этна, словно прочла её мысли. — Дед был резчиком по дереву. В годы молодости рукастый был… такие вещи чудесные создавал… душа пела и глаз радовался, — она вздохнула с горечью на сердце. — Ослеп ещё молодым, но Лисанна его больно любила. Не бросила, — улыбнулась росомаха. — Туго было. Былое дело не процветало. Из славного мастера стал никем, а люлька… последняя его работа, — Этна с какой-то особенной любовью погладила краешек люльки. — Сам её выстрогал. Одному Зверю известно, как он это сделал, не видя ничего, но сделал, когда Лисанна понесла. И дочь называл своими глазами, а девчонка хорошая уродилась… красивая, добрая, ласковая, да с глазами как у него один в один, когда ещё не посерели от слепоты.
Этна притихла, посмотрела на Кайру. Лисица стояла в молчании и всё смотрела в пустое нутро люльки.
— Ты не подумай, лиска, — Этна коснулась её руки. — Ничто не оправдывает того горя, что ты вынесла по вине её глупости, но я знаю в Стронгхолде каждого ещё с тех времён, когда они в одной распашонке по двору бегали и смешили родителей. Добрая она была, пока…
Росомаха притихла, словно знала, что дальше ещё слово и она раскроет старую тайну.
— Горе и лишения меняют нас, — докончила Этна, посмотрев на люльку.
— Я понимаю.
Этна погладила княжну по плечу и вышла из комнаты, услышав на пороге няньку. Молодая кормилица не нашла в себе смелости переступить порог и потревожить княжну без разрешения — та представлялась ей злобной Марой, а попасть ей под руку — навлечь беду на себя и весь свой род.
Кайра не тянула руки, чтобы взять чужого ребёнка. Этна сама его умелыми руками перехватила и опустила в люльку заботливо и нежно. Мальчонка крутил головой, будто пытался рассмотреть всё ли на месте. Маленькие ручонки всё пытались чего-то коснуться, а, едва дотронулись до вырезанной на стене люльки надписи, как он успокоился, перестал хныкать и так быстро уснул, что Этна удивилась.
Кайра отошла от люльки и села на постель, бутон кувшинки она не отпускала.
***
Сэт не надеялся, что чужой ребёнок заменит Кайре собственного, но не ожидал, что по возвращению заметит лисицу в покоях за вышивкой. Ребёнок спал в люльке удивительно спокойно, и тихо посапывал. Ножка болотной кувшинки оплела его палец будто дорогая сердце погремушка, и поначалу Сэт удивился, как Кайра доверила такую драгоценность чужому ребёнку, но потом понял…
Дети видят больше них. Для него то, что другие могут счесть колдовством, — всего лишь такой же маленький брат, запертый в лепестках кувшинки. День-два и она отцветёт, подарив ему настоящий покой, а до того времени он купался в любви, которой не имел, и познавал жизнь, которой лишился.
Подивившись тому, как всё сложилось, Сэт убедился, что поступил правильно, вверив судьбу сына в руки жены. Сколько бы грязи не лилось на лису, сколько бы боли она не вынесла, душа Кайры оставалась чистой. Не было в ней мстительности и злобы в ответ на все несправедливости мира, и оттого ещё тяжелее находиться рядом с ней, зная, что он и есть источник всех бед.
***
Пепелище.
То, во что люди князя превратили Фарног, уже не походило на некогда счастливое и беззаботное место. Зайцы были добрым и открытым народом. Среди них воинов не найдётся, да и кому бы понадобились их скромные землянки? Взять с них особо нечего. Сэт сам не торопился к ним с предложением дружбы, потому как славились фарногорцы трудолюбием, обширными полями да любовью ко всему живому. Но Князь Вар нашёл, что взять. Он сделал из них рабов, а, кто не подчинился, остался здесь, на родной земле, поить её кровью и кормить костями.
Землянки не смогли сжечь. Зайцы строили их на совесть, но вглубь зелёных холмов, будто норы, оставляя наверху лишь вход да несколько круглых окон. Ставни покосились, двери выбиты и раскурочены. На главной площади покосился столб, украшенный в честь праздника цветами и разноцветными лентами. Обуглилась золотая Матерь Зайчиха, а старосты и следов не осталось.