— Мать Ведунья погибла или тоже в рабство угодила? — воевода проходил по Хутору, с горечью в сердце рассматривая тела убитых — среди них были и женщины и немало детей. Больше детей, чем стариков. Князь рассудил, что не желает кормить бесполезные рты, а Зайцы всегда славились размерами семей. Здесь, в отличие от Стронгхолда, в каждой семье насчитывали, по меньшей мере, пятеро детей, когда же росомахи приводили в мир двух-трёх отпрысков от силы, а чаще и вовсе одного.
— Мы нашли её у Древа, — отчитывался воин, шагая рядом с воеводой. — Она пыталась помолиться за души умерших, чтобы не стали они мороками.
Воевода кивнул и пошёл по наставлению воина к Древу. Местный алтарь выглядел иначе, чем у росомах. Старое дерево — дуб, к которому зайцы сносили все подношения, выглядел таким же празднично наряженным в ленты с деревянными табличками, где с одной стороны выжгли по дереву Мать Зайчиху, а со второй — желание, которое хотели. У корневища складывали и дары для Зверя — кукурузу, овощи и фрукты — что-то ещё с зимних драгоценных запасов, что в такое время года не найти, но на то дары и считались чем-то дорогим — и достойной платой Зайчихе.
Ведунья была здесь. Под деревом, как и говорил воин. Зайчиха была уже не молоденькой девочкой, но ещё не состарилась. Воевода знал её ещё тонкозвонкой девицей, когда и сам был золотобородым юношей.
— А ты не изменилась, Лета, — сказал он с теплом, опускаясь на траву рядом с ней.
— Не дави из себя улыбку, старик, — бойко ответила зайчиха, открыв глаза. Каждый вдох давался ей с огромным трудом. — Я знаю, что умираю.
— Все когда-то умрут.
— Думала, ты пойдёшь к Зверю раньше, я-то ещё ничего, — зайчиха усмехнулась, но поморщилась от боли, стараясь сдержать стон.
Воевода прислонился спиной к дереву и неотрывно смотрел на зайчиху. Наряд Ведуньи пропитался кровью, на бледном обескровленном лице — такие же алые мазки, но чужие. Кто-то умер на её глазах. Десятки детей, вверенных ей Зверем.
— Я так и не женился, Лета.
— Да кому ты нужен, старый дурень, — весело усмехнулась зайчиха, и в её колких ответах воевода узнавал девушку, которую знал.
— Сама не моложе.
— И то верно, — зайчиха вздохнула.
Она уже не чувствовала пальцев, когда воевода накрыл её руку, а иначе бы отвесила ему затрещину.
— Ты что это, решил на смертном одре мою честь опорочить?
— А что, до меня никто не порочил?
— Да у кого столько глупостей в голове будет. Не сыскала другого дурака, чтоб по всей деревне от моего ковша бегал.
— Зато как розовели твои щёки.
— И твой затылок.
Воевода усмехнулся.
— Оно того стоило.
— Стоило… — повторила зайчиха.
— А помнишь, как я к твоему отцу пришёл? Просить за тебя? — воевода смотрел перед собой и видел то беззаботное прошлое, которое уже не вернуть назад. — Каким дураком я был… Надо было сразу тебя, по-нашенски, в мешок и домой. Там бы женился и сейчас не встречал бездетную старость в холодном доме гордого воеводы… Слушай, Лета, а может…
Он снова почувствовал себя дураком.
Зайчиха наклонилась к нему, положила голову на его плечо. Глаза её были закрыты, но грудь ещё вздымалась.
— Может…
Он сжал её пальцы в своей руке, коснулся губами макушки Ведуньи и ласково тронул щеку, вытирая с некогда румяной кожи следы крови. Прикрыв глаза, воевода пустил слезу. Улыбка любимой ранила его сердце и грела. Он никогда и никого не любил так сильно.
***
— Прокляла! Отравила!
Нянька подняла такой крик и шум, что Сэт вынужденно отвлёкся от сборов. Он уже седлал коня, когда во двор, едва не путаясь в юбке, бежала нянька, которую он приставил к сыну. Переполошив весь двор, она бросилась в ноги к князю, хватая его за рукав.
— Кого прокляла? Кого отравила? — боярин Крут одёрнул няньку за рукав. — Говори, что за беда случилась и какая змея тебя укусила!
— Беда, князь, — горячо выдохнула она, смотря на росомаху широко распахнутыми глазами. — Княжич умирает.
Одних этих слов хватило, чтобы Сэт бросил лошадь и в доспехе тяжёлой поступью направился в дом. Сын оставался на попечительстве Кайры уже не первую седмицу, и с тех пор не было ни мгновения, чтобы Сэт в ней засомневался. Так что же могло случиться прямо перед отъездом?
В светлице стоял лекарь, там же две служанки и все наперебой пытались убедить Кайру отдать им ребёнка. Забившись в угол, она прижимала его к груди и не позволяла никому к нему притронуться. Даже так Сэт видел, что ребёнок не здоров, но не понимал, что переменилось. Он отказывался верить в виновность лисицы, но страх лишиться ещё одного сына мешал ему с холодностью решить дело миром.
— Она… Она его отравила, а теперь лекарю не отдаёт! Хочет сгубить его! — кричала служанка с тем же отчаянием.
— Что здесь происходит? — Сэт посмотрел на всех. Под его взглядом лекарь и служанки притихли и отошли в сторону.
— Меня позвали и сказали, что княжич задыхается, — отчитался лекарь.
Сэт чувствовал в комнате знакомый запах трав, но не мог поверить, чтобы Кайра своими руками пыталась навредить его сыну.
— Колдовство это! — нянька показала кувшинку — завядшую в колыбели. — Это порча! Чтобы он умер и стал игоши, агукающим в лесу! Мало ей было одного наследника князя!
От этих слов Кайра вся сжалась изнутри, но лишь сильнее прижала к себе ребёнка.
— Кайра, отдай его лекарю, — мягко велел Сэт, не зная, как убедить жену.
— Нет, — воспротивилась лиса и рыкнула, едва заметила, как к ним подходят. — Не позволю.
— Кайра, он пытается ему помочь.
— Нет, я смогу.
Кайра стояла на своём. Она плакала, смотря на плачущего мальчика, и лишь сильнее убеждала всех, что крики служанки — правда.
— Кайра.
Она с неохотой отдала его в руки Сэту, доверив младенца лишь ему и позволив только князю подойти к себе.
Он тут же положил сына на постель, а лекарь опустился рядом. С тревогой наблюдая за происходящим, он видел, как из рта сына достали комок трав.
— Отравила! — снова закричала служанка, показывая на траву. — Отравила наследника!
Лекарь старательно осмотрел ребёнка. Румянец снова возвращался на щёки, а ребёнок расплакался, задёргал руками и прокричался, словно всё это время копил в себе боль и страх, а теперь нашёл им выход.
***
Воин несмело подошёл к воеводе и Ведунье. Они сидели под Древом вдвоём, держась за руки и склонив друг к другу головы, что, казалось, просто спали. Если бы не разрушенная деревня, не следы крови на одежде Ведуньи, да рана, что зияла в складках орехового платья, то он бы решил, что они, наконец, обрели друг друга в лучшем для них из миров.
— Дядь, — воин несмело позвал воеводу, нависая над ним тенью, но не нашёл в себе смелости тронуть его за плечо. Никогда раньше воин не видел, чтобы чьи-то виски так быстро седели. А ведь всего лишь прошло несколько часов. — Дядь Михей.
Ответа не было, и воин уж было испугался, что воевода отдал душу Зверю. Старое сердце сдалось.
— Дядь Михей.
— Да слышу я, — недовольно проворчал воевода.
— Я уж думал, что ты помер, — вздохнул с облегчением воин.
Воевода с недовольством посмотрел на него.
— Есть у меня здесь незаконченные дела.
— Мы это… похоронить всех собрались… И разведчики нашли, куда рабов согнали.
Воевода кивнул. Он бережно придержал Лету, поцеловал её холодную руку, а потом, как невесту, легко поднял на руки, и, несмотря на немолодые годы, понёс её сам и без помощи к погребальному месту.
Воин мог бы поклясться, что, смотря им вслед, видел молодого золотобородого юношу немногим старше себя самого, и остроглазую красавицу у него на руках с вплетёнными в толстую косу цветками васильков.
Воевода пел. Бодро и весело. Старую знакомую песню про молодца, что нёс невесту к алтарю.