Не хочет молодец сказку, бьет прутом что есть силы, да только все равно слушать придется.
Раньше по-другому жил, по добру, по правде. Людей любил, любил с ними рядом быть. Хотел, чтоб и ему польза, и людям. Он им мурчит да мышей ловит, они ему сметаны мисочку выставят да по спинке погладят, и всем хорошо. А то человеком приходил, тогда иначе служил: лечил. Сказки рассказывал не простые, целебные. Песни пел - такие, что любые хвори телесные лечили, любые раны душевные затягивали. Странствовал, а слава его вперед него по земле шла.
Сломался прут железный, да нет и не будет передышки, достал молодец другой прут, медный. Бьет, бьет, колпак железный ему заснуть не дает. Все больней, а куда деваться.
В первый раз хитростью заманили: пожалуй, сказали, на остров чудесный жить, будут люди к тебе на поклон ходить, все страждущие сами тебя найдут, тебе их искать не нужно. Пожаловал. А там дуб, а на дубе - цепь не простая, а заколдованная. Раз ее коснулся - отойти более не смог, и человеком стать не смог, все котом, только котом. И пел свои песни островному хозяину, и сказки свои рассказывал. Только ему, и больше никому. И не приходил никто к нему на поклон, и страждущих не было никаких, все ложь оказалось, все обман. Сколько прожил на той цепи - до сих пор вспомнить страшно. Повезло, явился раз добрый молодец, да цепь-то разрубил, на блеск золотой польстился. Так и сбежал, да вот чары до конца развеять не смог, сколько ни искал по книгам, сколько ни старался, так и остался зверем, человеком стать больше не умел.
Новые сказки и песни выучил, сонные, волю сломляющие, силы убавляющие, чтоб не трогали, чтоб отстали, чтоб никогда больше на цепь не попасть. Да ничего не поделаешь, знали о нем уж везде, везде слышали. А теперь еще и новое стали рассказывать: как усыпляет, как нападает да съедает. Да больно надо их есть! На то дикие звери в лесу живут, чтоб остолопов, на дороге спящих, поедать. Стали ловить его, с оружьем на него ходить. Тут уж и он озлился, и нападал, и убивал, а что ж. Все равно ведь новые приходят, идут и идут, пока не изловят все-таки. И не раз ловили, и не два.
Сломался медный прут, а нет передышки, достал молодец третий. Сил сказку рассказывать уже нет, а надо все же досказать.
Как поймают - бьют, покуда служить царю не согласится. Притаскивают во дворец, когда в клетку сажают, когда на цепь: пой песни, сказки рассказывай, служи. И служит, пока снова не придумает, как сбежать, от службы своей отвертеться. Долго это, сложно, муторно, а что делать: не спрятаться меж людей, а котом как ни скрывайся по лесам - отыщут, найдут, снова изловят.
Бьет оловянный прут хлестко, вокруг хребта обвивается, гнется, да не ломается. И не сломается, покуда он сам не сдастся.
Медвежья невеста
В лесу жили, в самой глуши, от людей подальше: отец, мать да сын их. В люди людские имена носили, а настоящие никому не сказывали. Знали о них. Знали, где живут да кто такие, но не трогали их - и они не трогали никого. Велика земля и лес немал, всем места хватит.
Вырос сын, стал чаще в деревню ходить, на девушек поглядывать, о невесте подумывать. Думал-думал и решил посвататься к первой красавице: глаза синие, волосы золотые. Не хотели родители для него такой невесты: "Ей, - говорили, - тяжко будет с нами. Такой, как она, в глуши не жить, со зверьем не дружить, меж нас не ходить. Али в город ради нее пойдешь и жить там станешь?"
"А и пойду", - говорил молодец, уперся, стоял на своем. Пошел, посватался. Да только она отказала.
"Не люб ты мне, темен, страшен, шерстью пахнешь", - сказала. Ну, на нет и суда нет. Ушел ни с чем.
Раз пошли всей семьей в дремучий лес, в заповедное место: Предку поклониться, помолиться, поговорить. Сказал он им так: "В доме вашем теперь беда; в доме вашем враг. Как вернетесь, не ешьте ничего, не пейте, не трогайте. Возьмите, что в тайнике прячете, и уходите. В новом лесу увидимся, на новом месте меня обретете".
Поклонились Медведю, домой пошли. Мать идет-плачет, уходить из родных мест не хочет. Да и сыну с отцом нерадостно.
Пришли, а в доме разгром: все разбросано, перерыто, стулья поломаны, еда из котелка на пол выплеснута, - и ни духу чужого, ни следа не учуять. Не выдержала мать, всплеснула руками, бросилась к котлу. Отец за ней следом - мебель поднимать да чинить. Только сын наказ Предка вспомнил, ни к чему не притронулся. Смотрит, а отец с матерью вдруг на пол осели, легли, лежат, не пошевелятся, будто мертвые. Подошел ближе - увидел, почуял: спят они крепко. Трогать-будить не стал.