Лишь дошла - началась непогода, волны высокие пошли. Подошла к воде - по пояс вымокла. Взмолилась вновь: "Прекрасны твои дары и щедры, но прошу, забери их, верни лишь мужа моего - или меня возьми, нет мне жизни без него".
"Не отпущу его, - ответила рыба. - Вот тебе мой последний дар: дам тебе власть. Иди, живи, не так велика твоя потеря, как мой дар. А придешь еще хоть раз - живой не уйдешь". Сказала так, взглядом огненным ожгла и скрылась в пучине.
Вернулась она домой, а вместо дома - дворец, и все поклоняются ей, и венец золотой подносят. Надела она венец, стала править, но не было ей в том ни радости, ни отдыха, ни забытья. Неделю терпела, боялась рыбу золотую прогневать, но снова пошла ночью к морю.
На море буря - подойти жутко. Не дошла еще, а вымокла вся. Сбило ее с ног волной, упала она на песок. "Хочешь - убей, - сказала, - что хочешь делай со мной, а только нет мне жизни без мужа моего. Смилуйся, возьми меня тоже - или его ко мне отпусти".
Появилась средь волн рыба - чешуя золотая светится, как огонь горит. "Не послушалась ты меня, - сказала, - вернулась. Что ж, будь по-твоему. Заберу тебя, да не к мужу, а туда, где ты нужна".
Подхватило ее волной, закрутило, дух вышибло. Очнулась, глаза открыла - щукой в омуте речном. А дворец наутро снова ветхой лачугой сделался.
Семьей, стаей, всем
Таких, как она, следует убивать в младенчестве, а если уж не вышло, то не поворачиваться спиной, не отпускать от себя, заботиться, как о себе самом, воспитывать и растить, ночей не спать, глаз не смыкать, пока не убедишься: срослась, сроднилась, не предаст. Нет для крысы верности, нет для крысы чести. Нет такого слова, которое не нарушит, нет такой спины, в которую не ударит, если будет у нее такая нужда. Крыса живет так, чтоб выжить, со стаей живет, а все равно одна, всегда одна. Чтобы крыса не предала, нужно быть крысе семьей, стаей, домом, жизнью, всем. Этой - некому оказалось стать жизнью, стаей, домом, некому было воспитать, вырастить и приручить. То ли не смог никто, то ли никто и не пытался.
Думал сначала: придушу, чтоб на чужие земли - на мои земли! - больше не зарилась, чтоб крыс своих не слала, чтоб свои носы куда не надо не совала, да и дело с концом. Сильна она, очень сильна, но знает мало, умеет мало, не о том думает, не на то надеется - осилил бы. Но посмотрел, как рыщут по всем сторонам крысиные дети, да передумал. Совсем, должно быть, безумная тварь - так себя расплескивать, по всему городу и дальше, по всему свету. Безумная, бесстрашная, беспокойная. Жизни ей своей не жалко и вообще не жалко ничего. Решил: хоть матерью, хоть женой, хоть сестрой, а возьмет с собой. Нужно же когда-то и семьей обзавестись. И вот ведь как славно выйдет: у него будет она, а у нее дети. Много детей. И получится у них семья-не семья, а целая стая.
Пришел за ней по крысиным следам прямо к городским воротам, вошел, огляделся. Чистенький город, опрятный, благопристойный, благообразный. В таких обычно вся грязь по задворкам прячется да по подворотням ютится, а здесь, гляди-ка, выползла: крысами по улицам шныряет, как ни в чем не бывало, при свете дня. Ай, сильная тварь. Наглая. Безумная. Нельзя такую убивать, самому нужна.
Пришел в ратушу, сказал: помогу вам извести крыс, но и плату возьму за то немалую. Обрадовались, дослушивать даже не стали. Что угодно, говорят, бери. А ему того и надо.
Вышел на улицу, флейту вынул для пущей таинственности - пусть потом головы ломают, то ли в ней колдовство, то ли в музыке, то ли еще где - и по улицам пошел, приглядываясь, принюхиваясь, взывая, да на флейте наигрывать не забывая. И откликнулись крысы на его зов: из каждого дома, из каждого подвала кинулись к нему - простые, сотнями и тысячами, и непростые, другие совсем.
На первом десятке думал: сильна, очень сильна.
На пятом десятке думал: безумная, надо все-таки ее убить.
На десятом десятке думал: уведу, никому не дам в обиду. Нигде больше такой не найду, никогда.
Их оказалось сто и тридцать. Сто и тридцать крысиных душ, людьми и у людей рожденных, по-людски вскормленных, пойманных да к другой семье обращенных, к крысиной стае, к безумной крысе, сильной крысе. Все дети города, все попались, все ей достались, все стали ее детьми. Слушали только ее, были ее глазами и ушами, ее стаей были.
Только ведь и он был крыса, потому и мог стать лучшим крысоловом в этих краях, потому и шел он по городу, наигрывая, а они откликались на его зов, и слушали его, и шли за ним. Она боролась, конечно, до последнего боролась, и он слышал ее неслышимый отчаянный крик, но сам был громче. И шли за ним.
Долго шли, до тех пор, пока не оказались в его землях, там, где не слышен был голос безумной городской твари, там, где он был главная крыса и полноправный хозяин. Там он оставил их, рассказав, что им делать теперь, до его возвращения, а сам снова отправился в город.