И стали они женами, и вошли в семью, и собирали и сушили травы, и варили снадобья на всех, а зимой пришла болезнь, и осталось их трое всего.
Встал, окликнул. Обернулись они, скалятся, как волчицы, смеются.
- Понял ли ты, - говорят, - кабанчик, как с волками связываться! Давно вы прогнали нас с этой земли, мало нас осталось, а теперь вот не останется вас - никого.
Обернулся вепрем, кинулся на одну, на вторую. Одной пропорол бок клыком, вторую не достал. Стала волчицей, кружит по комнате, смеется.
- Ты, - говорит, - большой, вот задеру тебя, надолго хватит.
Братья проснулись, прибежали, похватали копья и факелы. Втроем оттеснили волчицу к очагу, да в нем и спалили. А вторую убивать не стали, открыли дверь, вытолкнули прочь.
- Иди, - сказали, - если сможешь. Иди и скажи своему волку, чтоб убирался, пока цел.
Не послушал волк, явился снова на другую ночь. Но братья день без дела не сидели: вепрю молились, защиты просили. И когда закружила волчья тень меж деревьями, вышли из дома все трое, один вепрь самый большой, два - чудища странные, полувепри-полулюди. Вышли, кинулись в бой. Огромен был волк, но все же было братьев трое, а порой казалось, будто и четвертая тень мелькала между ними. Тогда-то поняли Младший и Средний, что не оставил их предок, что бьется рядом с ними, и воспряли духом. Кидался волк, бил лапами, щелкал зубами, но сколько ни старался, так и не смог убить никого из братьев. Бились они всю ночь, выстояли до рассвета, а как вышло солнце, стал волк слабеть, тут и пришел ему конец.
Не вернулись братья к людям, остались жить вместе, в каменном доме. Женился снова старший брат, а за ним и младшие. Дети пошли, потом внуки. Снова стала семья большой и дружной.
Волчицу со страшным шрамом на боку порой видели в лесу в ту зиму. А в следующую уже не встречали.
Серый народ
Ей всегда помогал серый род, мелкий народ. Все в доме знали о этом, и семья, и слуги, но открыто не говорили: вдруг подслушают, ей донесут. Вдруг рассердится, вдруг что учинит. Прежде такого не случалось, да кто может точно сказать, не случится ли впредь? Боялись ее, как ведьму, хоть знали, что ведьмой она не была.
Пока жив был ее отец, была на человека еще похожа: разговаривала с людьми, за общим столом сидела, была чистая, опрятная, по хозяйству помогала, бывало, пела иногда. В общем, вела себя как человек. Не стало отца - как с цепи сорвалась: сидела день деньской на кухне, в углу, где мышиные норы, вечно вымажется там, перепачкается пылью и золой, а самой все равно. Кошек от дома отвадила, мышеловки ставить не давала, расплодились мыши, спасу от них не стало. Что не съедят, то попортят, сплошные убытки.
Уж просили ее, просили: убери ты их, выгони. Извести не даешь - ладно, но нас-то не изводи. Зыркнет как будто испуганно, отмолчится и юрк обратно в свой угол: только что была, а вот уже и нету.
Боялась ее мачеха, боялись ее сестры. Клички ей придумывали обидные, то замарашкой звали, то еще как, лишь бы страх свой не показывать. Вроде бы, обычная девушка, маленькая, тонкая, хрупкая, волосы светлые, как пепел, глаза черные, как уголья. Милая, красивая даже. Ну что такая сделает, чем может испугать? А как увидишь - хочется завизжать и убежать.
Пытались в люди ее выводить - куда там: сядет в уголке, только глаза поблескивают, затаится, молчит. А потом, на обратном пути, достает из складок юбки сыр, хлеб - зачем воровала, зачем прятала, почему нормально с добрыми людьми не ела? Молчит. Махнули рукой на нее, перестали брать с собой.
Слуги стали разбегаться: мышей боялись, а еще больше - ее. Снова мачеха и сестры к ней подступились, взмолились, хоть и боязно было: сделай ты что-нибудь, ведь совсем дом в упадок придет! Послушала, кивнула. Согласилась, стало быть. Стала и убирать сама, и готовить сама. Все сама. Зайдешь к ней в кухню, а там мыши по столу шныряют, жуть! Они и не заходили, звали наверх, в комнаты, если что. Если было что нужно на кухне или в погребе, так ее просили, пусть сама принесет.
Как пришло приглашение на бал, даже спрашивать ее не стали, поручений надавали и дома оставили. И им полегче без нее будет, и ей без них, все равно ведь в углу бы просидела весь вечер. Так пусть лучше дома в углу сидит, не во дворце.
То-то славно было на балу, весело! Музыка играет, люди танцуют, свечи все целые, непогрызенные, еда не попорченная... ни мышей, ни ее. Есть, есть еще на свете места, где все по-человечески, а не так, как в их доме!
Вдруг смотрят сестры - она идет. В платье нарядном, из старых, видно, из материных; умылась, причесалась, спину распрямила - хороша! Совсем как человек. А только все равно жуть берет. Испугались, притворились, будто не узнали. Танцует с принцем - и пусть себе танцует. Ни слова решили не спрашивать. Ну ее, от греха. Домой вернулись, а она уж там, и в лохмотьях своих, как всегда. Только лицо уж слишком чистое.