Отплакал свое, отгоревал, стал думать, как дальше жить, как месть совершить и землю себе вернуть. Шел по лесам, травой да корнями питался, место свое искал. А нашел - девицу крылатую, отчаянную, чужого рода.
* * *
Разгневалась мать, на дверь указала, сказала: "Коли жить как положено не желаешь, забавы свои оставить не можешь, против семьи восстаешь, против меня, то не быть тебе больше с нами, не летать по небу в нашей стае. Ну, говори: пойдешь, за кого велю? А нет, так уходи".
Ушла. Поначалу без семьи как без крыльев была. Перекинется, а лететь-то не может, зайдет в озеро, поплывет и кричит горько - от обиды. Были братья хорошими воинами, да ведь она ничем не хуже! Могла роду служить, славу ему снискать, но мать и слушать не хотела. Прогнала дочь непутевую с глаз, и весь сказ. Как жила - сама не помнит, куда брела - сама не знала. Пока однажды молодца не повстречала.
* * *
Замерли оба сперва, за оружием потянулись, как дух звериный велел, а потом опомнились: не на своей земле, не при своей семье, нечего делить, не за что драться. Стали друг друга расспрашивать, беды свои рассказывать, да так и подружились. Дальше вместе пошли: то людьми идут, а то он поскачет, она полетит, кто быстрее? Шли и оба думали: где место свое обрести? Где силу и славу найти?
Раз пришли на постой в деревню, а там о могучем колдуне шепчутся: слуг, говорят, ищет, наградить за службу обещает щедро, не скупясь. Нужны ему, говорят, воины смелые, да разведчики быстрые, да люди ученые, мудрые, да вовсе простые люди - для черной работы. А самому ему, говорят, лет бесчисленно, сыновей своих пережил, внуков, правнуков, силы и мудрости накопил столько, сколько в небе звезд.
Подумали, посоветовались, так вместе и пошли, к колдуну наниматься. Принял их, к делу приставил. Служили они ему верой и правдой. Летала она над лесами и полями, что велено высматривала, потом ему докладывала. Скакал он по земле, всюду проникал, а что слышал - колдуну сообщал. А то брали оба мечи в руки и в бой шли. Себя не щадили, врагов не жалели. Славная служба была.
А раз позвал их колдун и говорит:
- Служили вы мне хорошо, а можете послужить еще лучше. Знаю, чего хотите. Одному - месть свершить, землю свою вернуть. Другой - место себе найти, новый дом, а то и к отцу-матери вернуться - со славой, с честью. Если поклянетесь служить мне до смерти моей, то как умру - всё получите, чего вам нужно.
Переглянулись они, глаза загорелись, мысли вскачь.
- А что, - спрашивают, - если не доживем до смерти твоей?
- Сделаю я так, что не убьет вас оружие, не тронет время до самого моего смертного часа, - он сказал.
Поклялись они ему клятвой страшной, волшебной, да в зверей обратились, как он им велел.
Взял тогда колдун в правую руку яйцо золотое, а в левую девицу уточку, да то яйцо в нее положил.
- Будешь, - сказал, - хранить его, будет оно у тебя внутри, а если кто завладеть им захочет, лети что есть сил, покуда жива. А что в том яйце - того тебе знать не нужно.
Взял он затем и молодца-зайца, поворожил, и утка враз внутри него очутилась.
- А ты, - сказал, - будешь подругу свою беречь, сам умчишься и ее от врагов унесешь, чтоб не пришлось ей от них летать.
Испугался заяц до смерти, и хотел бы убежать, да клятва не дала. А колдун зайца за уши - да в сундук.
- А сундук, - сказал, - и тебя самого сбережет.
Крышку закрыл, и как ни бился заяц, как ни метался - ничего с ним сделать не смог. Ни сундук разбить, ни голову свою неразумную, до беды доведшую. Утка внутри него плакала-плакала, билась-билась, потом тоже устала, затихла да присмирела. Так сидели с ней да переговаривались, времена былые вспоминали, да мечтали, как однажды умрет колдун - и получат они обещанное.
Дни шли, годы шли. Сидели. Службу свою несли.
Зверь
- Опять тоскуешь, царевна, опять печалишься? Ну полно тебе, улыбнись хоть немножко, а то ведь посмотришь на тебя - и самого грусть-тоска заедает. Ну хочешь, принесу тебе чего? Что угодно добуду, ты же знаешь. Хочешь - нарядов прекрасных, кушаний заморских, цветов небывалых? Нет? Жаль. Могла бы хоть разочек и захотеть.
Ну, что опять отворачиваешься? Знать меня не хочешь? Да ведь не я уже тебя держу, не я тебя неволю. Отпустил бы давно, чтоб шла на все четыре стороны, хоть домой, хоть за море, да сам бы на спине туда доставил, ан не могу.