Вернулась в свой дом, но надолго не задержалась. Что было самое ценное, с собой взяла, остальное людям раздала и ушла в лес. Там и родила, там и дети росли. К людям не ходили.
Ни живое, ни мертвое
Шло однажды по земле чудище - не чудище, зверь-не зверь, а просто страшное что-то. Было оно ни живое, ни мертвое, ни доброе, ни злое, а просто никакое, пустое. Сделано было человеком, большим колдуном. Вдохнул он в него жизнь, да ни душой, ни сердцем не наделил. Шло оно полями, шло лесами, мимо гор, мимо озер. Когда молча шло, когда же песню пело, и песня та была песней смерти. Кто слышал ее, тот падал без чувств, а кто послабее, тот и сразу замертво. Одна-единственная цель была у него, ее знало, ее искало, чуяло издалека, да шло все ближе, днем и ночью, сна и отдыха не зная. А что искало, кроме него да создателя никто и не знал.
Долго ли, коротко ли, однажды повстречало на лесной тропе человека - кафтан серый мехом оторочен, лук да стрелы за спиной.
- Уходи, - сказал человек, - не пройти тебе дальше.
А оно ему отвечает:
- Много людей не хотело меня пропустить, много людей я убило. И тебя убью.
Запело оно свою песню - песню смерти, а человек обратился зайцем и умчался прочь. Бежит заяц по лесу, а оно за ним идет и песню свою поет. Вышло на поляну, смотрит, а заяц вновь человеком сделался, стоит, лук поднял, тетиву натянул. Раз выстрелил - промахнулся. Два выстрелил, попал, да только нельзя убить стрелой то, что ни живо, ни мертво. Подошло оно ближе, а само все поет свою песню. Упал Заяц замертво, а оно пошло себе дальше.
Долго ли, коротко ли шло, встретился ему другой человек, вида злого, свирепого, лицо молодое, а сам седой.
- Уходи, - говорил он, - нет тебе дальше дороги.
- Многие не хотели меня пропустить, много людей я убило, - отвечало оно. - И зайца убило. И тебя убью.
И песню свою запело. Обернулся человек волком, да не наутек кинулся, а вперед, ближе. А как совсем близко очутился, ударился оземь, сделался человеком, выхватил кинжал да вонзил поглубже. Только что ему кинжал: ни живо оно, ни мертво. Упал Волк замертво, а оно пошло себе дальше.
Шло себе, шло - вновь человек ему путь заступил. Сам роста огромного, темный, бородой заросший.
- Уходи, - сказал он, - не пущу тебя дальше, не твой это лес, а мой.
- Многие не хотели меня пропустить, много людей я убило, - отвечало оно. - И зайца убило. И волка убило. И тебя убью.
И песню свою запело. Сделался человек медведем огромным да пошел лапами махать. Раз махнул - знак колдовской по коже его прочертил, два махнул - и другой, и третий следом. Долго держался Медведь, а тоже рухнул наконец. А оно пошло себе дальше.
Шло и шло, пока не вышла ему навстречу девица рыжая.
- Не пущу тебя, - сказала девица, - уходи прочь.
- Многие не хотели меня пропустить, много людей я убило, - отвечает оно. - И зайца убило. И волка убило. И медведя убило. И тебя убью.
Как услышала девица такие вести, упала наземь, залилась слезами.
- Видно, и правда нет тебя сильнее, - сказала. - Смилуйся же, пощади меня, а я буду вечно славить тебя, всем расскажу, что нет никого тебя страшней!
Но не знало оно ни доброты, ни жалости, а потому подошло поближе - песню свою ей пропеть. Вдруг вскочила девица, в каждой руке по знаку колдовскому горит.
- Все они сделали, что обещали. И Заяц, и Волк, и Медведь. А я их работу довершу.
Зажглись огнем руны на стреле заячьей, пробудились-вздохнули знаки на лезвии волчьего кинжала, черным пламенем повисли в воздухе медвежьи знаки. Поняло оно, что попало в ловушку, затянуло песню свою, но поздно: хлопнула девица в ладоши, прокричала, и стало ни живое, ни мертвое - мертвым.
Долго оплакивали в семьях Зайца, и Волка, и Медведя. Не чаяли их живыми увидеть, а все ж надеялись, да только зря. А как стали они месть совершать тому, кто пустил песню смерти по земле ходить, - это уж другая совсем история.
Лесной храм
Храм стоял посреди леса, древний, давно забывший имена тех, кому в нем кланялись когда-то. Был он теперь беспамятный, ничей, пустой, а значит, чей угодно. Долго стоял, века стоял. Никуда не спешил. Просто был. Ждал. А чего ждал?
Ждал храм случайных путников, ждал того, кто службу в нем сослужит, свечи зажжет у алтарей, вознесет молитву, да только заросли давно тропы, к нему ведущие, забыли люди дорогу к Храму. Но он ничего, так и стоял. Все ждал.