Не менее сложная задача выпала на долю Амадэры – Тогаси, который решил во что бы то ни стало переспорить Бэнкэя, и ему стоило немалых усилий запомнить длиннющие монологи.
И вот наконец началась репетиция. Тогаси и Бэнкэй стояли друг против друга, а за Бэнкэем выстроились в ряд странствующие монахи. Впереди них расположилась Тотто-тян. Но вся беда в том, что маленькая девочка никак не могла смириться с тем, что происходило с ее героем на сцене. Поэтому, когда Бэнкэй свалил Ёсицунэ наземь и принялся «избивать» его палкой, Тотто-тян оказала ему самое яростное сопротивление. Она брыкалась и царапала Сайсё. Поэтому неудивительно, что Сайсё плакала, а «монахи» хихикали.
В пьесе Ёсицунэ, чтобы усыпить бдительность начальника заставы, смиренно выдерживает все побои и издевательства, которым подвергает его Бэнкэй. Тогаси уже понял, что здесь что-то нечисто, но, видя самоотверженность Бэнкэя, который с болью в сердце вынужден дурно обращаться со своим благородным хозяином, пропускает их через заставу Атака. Вот почему сопротивление Ёсицунэ – Тотто-тян сводило на нет весь замысел. Это-то и пытался учитель Маруяма разъяснить Тотто-тян. Но та упорствовала: «Пусть только Сайсё-сан попробует меня тронуть, сразу получит сдачи!» Так что они никак не могли сдвинуться с этой точки.
Сколько ни повторяли сцену, Тотто-тян каждый раз ожесточенно отбивалась, хоть и сидела в неудобной позе – на корточках. Наконец учитель Маруяма не выдержал:
– Мне очень жаль, но придется отдать роль Ёсицунэ Тай-тяну.
Такое решение вполне устраивало Тотто-тян: получать безответные удары оказалось ей не по нраву.
– Сыграй странствующего монаха, – предложил учитель Маруяма.
И вот уже Тотто-тян стоит в шеренге «монахов», правда, позади всех.
Учитель Маруяма и ученики решили, что теперь уже все будет в порядке, но не тут-то было. Давать Тотто-тян длинный посох, с которым странствующие монахи ходили по горным тропам, явно не следовало. Вскоре ей наскучило стоять на одном месте, и она стала «развлекаться»: то ткнет посохом в ногу стоящего рядом «монаха», то пощекочет другого, стоящего впереди, под мышкой. А еще хуже – она попыталась дирижировать им, это было не только опасно для окружающих, но и вообще лишало всякого смысла сцену спора Бэнкэя с Тогаси.
Таким образом, Тотто-тян осталась и без этой роли.
Зато Тай-тян в роли Ёсицунэ вел себя мужественно. Стиснув зубы, он стойко выдерживал любые оплеухи, поэтому тому, кто наблюдал со стороны, становилось искренне жаль его. Между тем без Тотто-тян репетиция пошла без сучка без задоринки.
Оказавшись не у дел, та вышла на школьный двор. Она сняла туфельки и принялась исполнять свой оригинальный танец в «духе Тотто-тян». До чего же приятно танцевать, давая волю безудержной фантазии! То ты белая лебедь, то ветер, то какое-нибудь странное создание или даже дерево. Одна на опустевшем дворе, она танцевала и танцевала.
И все же где-то в глубине души таилась мысль: «Хорошо все-таки было бы сыграть Ёсицунэ…» Но если бы ей вернули роль, она все равно не дала бы спуску Айко Сайсё.
Вот так, к сожалению, и получилось, что Тотто-тян не смогла принять участие в первом и последнем любительском спектакле в «Томоэ».
Мел
Ученики «Томоэ» никогда не рисовали на заборах и на тротуарах. Все это можно было делать в самой школе.
На музыкальных занятиях в актовом зале директор вручал каждому по мелку. Затем дети усаживались, а некоторые даже ложились на пол, где им понравится, и директор начинал играть на рояле. Слушая музыку, дети изображали на полу ее ритм нотными знаками, обозначающими протяженность звука.
Писать белым мелом на гладком светло-коричневом полу было огромным удовольствием. В классе Тотто-тян всего лишь десять учеников, а места в просторном зале сколько угодно, поэтому рисовали ноты размашисто, не рискуя залезть на чужой участок. Не было нужды и в нотных линейках, пбскольку обозначался только ритм. Причем в «Томоэ» ноты имели свои, особенные названия. Посовещавшись с директором, ученики придумали их сами. Вот такие:
– прыжок (под этот ритм хорошо получаются легкие подскоки то на одной, то на другой ноге, с последующим переходом на высокий прыжок);
– флажок (знак, похожий на флаг);
– флаг-флаг;
– двойной флаг;
– черный;
– белый;
– белый с точкой;
– кружок (целая нота).
Легко и просто запоминались такие ноты, поэтому все очень любили эти уроки.
Идея писать мелом на полу принадлежала директору. Он считал, что раз для нот маловато места на бумаге и черных досках, то лучше превратить пол в актовом зале в огромную классную доску. Тогда, говорил он, «дети получат свободу движений» и «смогут записывать ритм, даже самый быстрый, знаками любой величины».
Но главное, конечно, заключалось в том, что дети без помех слушали музыку. Если же от урока оставалось время, они просто рисовали: самолеты, куклы – словом, все, что вздумается, подчас так крупно, что залезали на территорию соседа и соединяли свои рисунки – и тогда на полу в актовом зале возникала огромная картина.
В паузах на уроке музыки директор спускался со сцены и проверял, как кто записал ритм. Он говорил: «У тебя все правильно». Или делал замечание: «Здесь я играл „прыжки“, а вовсе не „флаг-флаг“.
После того как дети исправляли свои ошибки, директор возвращался на сцену и снова проигрывал ту же мелодию, чтобы каждый мог проверить себя. И как бы ни был он занят, он никогда не доверял другим учителям уроки музыки. И ученики тоже любили уроки директора, с ним так интересно!
Но вот убирать в зале после уроков музыки было делом нелегким. Сначала каждый стирал свои ноты, потом все вместе тщательно протирали пол с помощью швабры и мокрой тряпки. Словом, трудиться приходилось до седьмого пота. Зато каждый в «Томоэ» знал, как хлопотно избавляться от всяких надписей, поэтому ребята не мазали стен и не писали на них карандашом или мелом. Им было вполне достаточно двух веселых уроков музыки в неделю.
Ученики «Томоэ» были большими знатоками мела: какой мелок лучше, как его держать в руке, как лучше им рисовать, как сделать так, чтобы он не ломался.
Смерть Ясуаки-тяна
В первое утро после весенних каникул дети собрались на школьном дворе. Директор Кобаяси стоял перед ними в своей обычной позе – заложив руки в карманы. Какое-то время он молчал, а потом вынул руки и оглядел ребят. Лицо его было грустным, казалось, он вот-вот заплачет.