— Дрянь такая! — крикнула она дрожащим голосом и, не в силах успокоиться, шлепнула её ещё раз. — Я с тобой разговаривать не буду.
— Нет, будешь...
— Я тебя не люблю...
— Нет, любишь! — страстно протестовала, — захлебываясь плачем, испуганная и оскорблённая девочка, обнимая плечи матери, прижимаясь мокрым лицом к её шее. — Я же... Я же...
— Ты же! Ты всегда что-нибудь устраиваешь, — сказала Анна, уже стыдясь за свою скорую расправу, но стараясь не показать этого. — Будет слёзы лить! Ты меня совсем размочишь, — добавила она сурово и оглянула комнату.
Опрокинулись и разбились флаконы, намокла съехавшая набок скатерть, и коврик на полу, и вытряхнутая из коробки пудра, и раскрытая толстая книга... Тут только Анна услышала тонкий, но сильный запах своих любимых духов.
Как ни странно, а шлепки подействовали на Маринку успокоительно, — теперь она плакала совсем по-иному, тоном ниже, почти наслаждаясь обилием своих слёз.
Анна села на кровать, вытерла платком глаза и щёки Маринки.
— Довольно!
— Ведь только что она на кухне играла, — подметая осколки, сказала Клавдия, не без тайного удовольствия наблюдавшая сцену расправы. — Только-только я ей в тазик воды налила, голышку она своего купал... И что за ребёнок такой непоседливый! Все она что-то крутит, всё что-то ворочает.
— Да не ворочала я, — пробормотала Маринка хлюпая носом. — Просто я... просто... — но слёзы и всхлипывания помешали ей говорить.
— Просто я хотела надушить Катюше головку, — сказала она Анне, уже умытая, с припухшим лицом, когда они сели на диване в столовой, совсем примирённые. — Я знаю, нельзя трогать твои духи. Я хотела взять средние — твои и папины. Ведь не подходит же бритвенным. Бутылочка стояла с той стороны. Я полезла с кровати и столкнула зеркало. Оно и разбило всё на свете.
— Ах ты, дурочка, дурочка, — грустно промолвила Анна. — А я думала, что ты у меня уже большая. Вот была бы у тебя маленькая сестрёнка... разве можно было оставить её с тобой?
— Мы отнесли бы её в ясли, — ревниво сказал Маринка, но тут же заулыбалась. — Нет, я сама играла бы с ней. Я бы одевала её... купала.
— Надушила бы ей головку... — добавила Анна.
— Нет, она же не кукла. Она маленькая, — возразила Маринка так, как будто уже имела эту сестрёнку. — Ты думаешь, я ничего не умею? Хочешь, я тебе косы сделаю? Ну, пожалуйста. Я не буду дёргать, я тихонько буду.
Она проворно повытаскивала шпильки из причёски Анны, бережно распустила по её спине тяжёлые волосы.
— Я люблю заплетать твои волосы, — болтала она, серьёзно посматривая в лицо матери, прикладывая к её щекам блестящие чёрные пряди.
— Ты наступаешь мне на волосы, Марина, — Говорила Анна, морщась и тут же снова с удовольствием отдавалась милым прикосновениям детских рук.
— Я парикмахер, правда? — щебетала Маринка, топчась вокруг неё по дивану крепкими ножками. — Правда, я парикмахер, мама?
За ужином она села рядом, суетливо ухаживала за матерью и даже, забыв о недавнем конфликте, сказала:
— Ты будто моя подружка.
«Вот я буду тебя почаще нашлёпывать, тогда ты научишься дружить со мной», — с ласковой насмешкой подумала Анна и вдруг резким движением отодвинула тарелку с горячей котлетой.
— Нет ли у нас, — обратилась она к Клавдии, — чего-нибудь другого?.. Дайте мне что-нибудь из овощей... Или, может, рыба осталась?
— Почему ты не хочешь? — обеспокоилась Маринка. — Это же такая хорошая котлета. Хочешь, я покормлю тебя? Будто ты маленькая.
Не ожидая согласия, она поднесла кусочек к губам Анны и, удивлённая широко открыла глаза, когда та махнула рукой, выскочила из-за стола и убежала из комнаты.
— Вот какая котлета!.. — нерешительно проговорила Маринка и тревожно посмотрела на улыбавшуюся Клавдию.
2
Анна сама умыла Маринку надела на неё свежую рубашечку и, примостившись возле её кровати на маленькой табуретке, почитала ей. Анна любила хорошие детские книги и даже завидовала немножко дочери, имевшей свою литературу и своих писателей. Из книг, попадавших в руки Анны в детстве, она запомнила и до сих перечитывала с волнением только «Каштанку» да «Зимовье на Студёной».
— Мистер Твистер, бывший министр... — бормотала Анна, примащивая на этажерке большой осколок зеркала и снова причёсываясь по-своему: она приблизила лицо к самому стеклу, потрогала ещё совсем гладкую кожу: глаза её лучились мягким светом, движения были тоже мягки, неторопливы.