Тропа обратно пролегала через едва заметные тенистые проходы — словно сама земля подстраивалась под наш путь, стараясь быстрее довести до нужного места. Чёртов Курган уже был далеко позади, но в воздухе постоянно висело какое-то напряжение, будто за нами всё ещё кто-то наблюдал.
— Не нравится мне эта тишина, — пробормотал Фролов, нервно оглядываясь. — Как будто перед грозой…
Я не ответил. Мои предчувствия тоже были на пределе, но в чем причина я пока не понимал. Наконец волшебная тропинка выбросила нас в окрестностях базы.
— Где все? — резко остановился Чумаков, вращая головой по сторонам. — И почему так тихо? Где караульные… и остальные…
Ваня оказался прав — база встретила нас неестественной тишиной. Ни часовых у ворот, ни криков, шума, топота шагов — только флагшток с обвисшим красным полотнищем и глухой перестук двигателя единственного работающего дизель-генератора.
— Что за дерьмо? — Черномор первым вошёл в столовую (при своих малых габаритах, аппетит он имел изрядный, и постоянно жрал, как не в себя) и застыл на пороге.
Тарелки с едой стояли нетронутыми. Дымящаяся кружка с чаем…
Куда они все исчезли? — взволновано спросил меня Фролов, а я смог лишь неопределённо пожать плечами:
— Не знаю…
Мы осторожно двинулись дальше, проверяя каждое здание, каждую комнату. Столовая, казармы, штабной барак — везде следы внезапного исчезновения людей: брошенные вещи, догоревшие сигареты, даже оружие, оставленное у стен…
— Странно, — проворчал Черномор, подбирая упавшую фуражку и напяливая её себе на голову. Вид при этом у него стал донельзя комическим — совсем не под стать моменту. — Ни тебе следов борьбы, ни крови… Словно все просто испарились.
Фролов сжал кулаки, а его глаза метались в поисках хоть какой-то зацепки.
— Может, эвакуировались? — предположил Чумаков, но тут же сам замолчал, осознавая нелепость догадки.
Я почувствовал, как мороз пробежал по спине. В голове крутилась единственная мысль: похоже, что именно это и не давало мне покоя. Только вот кто это мог сделать? Раав? Немцы? Или кто-то еще?
— Проверим бункер, — сказал я тихо. — Если Бажен Вячеславович тоже пропал со своей машиной… От нашего едва созданного ведомства практически ничего не останется. Это, если и не полный крах, то что-то очень к этому близкое. Не знаю, даже, как буду после этого смотреть в глаза товарища Сталина.
Мы пошли к дальнему краю базы, где глухо урчал дизель. Дверь бункера была приоткрыта, из щели лился желтоватый свет.
— Осторожно… — предупредил Фролов, распахивая толстую створку.
Я кивнул и толкнул дверь ногой, помогая капитану побыстрее её открыть. Густой воздух, пропитанный запахом отсыревшего бетона, дизеля, машинного масла и, отчего-то, озоном, ударил мне в лицо, когда я шагнул внутрь.
Быстро сбежав по лестнице, я ворвался в лабораторию. В свете тусклых ламп под низким сводчатым потолком вырисовывались знакомые очертания машины профессора: пульты управления, ряды рычагов и циферблатов, мерцающие индикаторы и разноцветные лампочки…
И прямо посреди этого технического бедлама, в кресле перед центральным пультом управления, сидел сам Бажен Вячеславович. Его огромная тень нависала над стопками бумаг, чертежей и странных приборов, выстроившихся на столе за его спиной, словно маленькая армия. Профессор что-то бормотал себе под нос и что-то записывал в блокнот жирными, размашистыми буквами, совершенно не замечая нашего появления. Кроме него в бункере больше никого не было.
— Единственный живой человек на всей базе… — пробормотал Лазарь Селиверстович, медленно опуская пистолет, которым успел вооружиться, пока мы сбегали по лестнице.
Ваня, ворвавшийся в бункер следом за нами, воскликнул:
— Бажен Вячеславович! Вы… живы?
Профессор вздрогнул, словно его резко выдернули из глубокой задумчивости, и повернулся к нам. Его глаза за толстыми стёклами очков были расширены, будто он только что увидел нечто невозможное. Ванин вопрос повис в воздухе, заставляя нас с Фроловым переглянуться.
— Более чем, товарищи… — сухо ответил Бажен Вячеславович, откровенно не понимая, почему мы все буквально поедаем его глазами. — А в чём, собственно, дело?
— Лучше скажите, — произнёс я, — вы ничего странного за последнее время не заметили?
— Да как же не заметил, — сокрушённо произнёс Бажен Вячеславович, качая головой. — Да у меня же совершеннейшая катастрофа произошла…
— А можно поподробнее, товарищ Профессор? — Быстро сориентировался в обстановке Фролов, не желая раньше времени пугать Трефилова исчезновением всего личного состава нашей секретнейшей и охраняемой базы. И нам подал знак, чтобы языками не болтали.
— Простите меня, товарищи, за слабость, но я… меня… сегодня… уснул я, одним словом, прямо тут, на диванчике в лаборатории… — смущенно произнёс профессор.
Он что, даже не помнит, как это я его усыпил?
— Бажен Вячеславович, — укоризненно протянул капитан госбезопасности, — а я же вам говорил! Предупреждал даже! Вы, к примеру, сколько суток не спали? Ага, не помните! — победно произнёс он, когда профессор покачал головой. — Так что у вас произошло?
— Я проснулся… Причем, я давно не чувствовал себя таким отдохнувшим…
Еще бы не почувствовал после моего малого целительского заклинания!
— Я отправил за чаем товарища… э-э-э… — Каким бы гениальным не был профессор, но его рассеянность в обычных бытовых вещах, иногда просто поражала. — В общем, отправил этого товарища за чаем, а сам сел за приборы… Кстати, а он так и не вернулся… с чаем…
— Продолжайте, Бажен Вячеславович! — вернул профессора в нужное русло Фролов.
— А? Да…- продолжил профессор, — буквально минут через десять мои приборы зафиксировали какой-то всплеск аномальной энергии… Причём, такой, какой в принципе быть не может…- прошептал профессор, вновь схватившись за свой листочек с расчётами.
И тут только я заметил странность — все его аппараты работали на пределе своих возможностей — стрелки дрожали в красных зонах шкал. А на чертежах, лежащих перед ним, были изображены сложные схемы и математические формулы с пометками: разлом, сингулярность, нестабильность…
— Рассказывайте, профессор, — сдавленно произнёс я, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться, — с чего вы так решили?
Ведь я, кажется, уже понял, с чем столкнулся учёный — с темной энергией и темной материей[1], о которых в этом времени еще ничего не было известно[2]. Но из-за действий известного нам всем демона, малые доли Хаоса выплеснулись в окружающее пространство.
Профессор сжал губы, и в его глазах мелькнул тот же страх, что я видел у себя в отражении.
— Это был не просто «всплеск», — начал Бажен Вячеславович, понизив голос до шёпота, словно боялся, что его услышит кто-то, кроме нас. — Это был… разрыв… Разрыв в самой ткани реальности…
Он провёл дрожащей рукой по листу бумаги, где карандашные линии сплетались в хаотичные узоры.
— Видите эти значения? Они не просто указывают на аномалию — они показывают, что что-то проникло сюда. Из «другого места». Только прошу вас, не считайте меня сумасшедшим! Вы просто не обладаете нужными знаниями в математических дисциплинах…
Ваня переглянулся со мной, сжимая кулаки. Фролов же оставался внешне спокойным, но его пальцы медленно сжимались и разжимались на пряжке ремня портупеи.
— А как именно это произошло? — неожиданно спросил капитан госбезопасности.
— Когда я сел за приборы накопителя он… он был отключён… А затем один из его электромагнитов, тот, что я создавал для экспериментов с электромагнитными полями… Он не просто заработал… он сам активировался. А затем его режим работы стал критическим… влияющим на работу всего накопителя… — Взгляд профессора стал отстранённым, будто он снова видел перед собой эти показания.
— И? Что вы предприняли, Бажен Вячеславович? — Вновь потеребил Трефилова капитан госбезопасности.