Солнце, скрывшееся за пеленой серых и низких туч, оставило лишь тусклый отсвет на мраморных крестах и обветшалых могильных плитах семейного кладбища. Родовое святилище Перовских виднелось в конце аллеи. Я видел в магическом зрении, что его древние стены покрывали многочисленные руны, словно выжженные в камне.
Мы прошли внутрь, правда, дедуля заблаговременно вручил какой-то оберег священнику, мотивируя тем, что без него он не сможет войти в храм. Батюшка покочевряжился немного, затем перекрестил небольшую костяную безделушку (думается мне, что она тоже была вырезана из кости прародителя Перовских) в виде волка.
Помещение храма, окутанное привычным полумраком, пропускало сквозь витражи лучи света, наполнявшие пространство призрачными бликами — кроваво-алыми, потускневше-золотыми и ледяной синевой. По стенам, испещрённым затейливыми фресками, пробегали тени давних сказаний: сражений, канувших в Лету, и подвигов, о которых помнили лишь древние камни. Казалось, время здесь остановилось, запертое в этих изображениях.
Под массивными, давящими сводами рядами стояли саркофаги — бледный камень, испещрённый узорами и полустёртыми знаками, значение которых, возможно, навсегда утрачено. Густой воздух пах пылью веков и забытым величием, а тишина была такой глубокой, будто само здание внимательно следило за каждым звуком, решая: достоин ли пришелец ступать по этим древним плитам. А к батюшке оно присматривалось с удвоенным подозрением.
Хорошо, что дедуля снабдил его оберегом, иначе священника бы натурально размазало по стенам. Я не сомневался, что так бы и было. Незваным гостям сюда дороги не было. А для нас Перовских, и родичей наших, в этом торжественном молчании, под суровым взглядом вечности, даже тревога угасала, сменяясь странным, почти болезненным умиротворением, будто душа подчинялась незримому шёпоту этого священного места.
— Вот и место силы, — пробормотал Вольга Богданович, останавливаясь перед алтарём. — Здесь хтонические энергии выходят на поверхность, как лава из вулкана.
Отец Евлампий нервно одёрнул рясу:
— В последний раз предостерегаю: мы не знаем, какие существа могут воспользоваться вашим ритуалом. Они могут притвориться душами погибших, а потом… — священник умолк, глядя на нас осуждающе.
— Мы и сами с усами! — хохотнул дедуля, заставив монаха поморщиться.
— Прости Господи! — прошептал священник. — Вы еще те исчадия…
— Мы будем осторожны, отец Евлампий, — пообещал я монаху и повернулся к деду. — Что дальше?
Старик разложил флаконы с кровью на алтаре, аккуратно расстелил холщовые мешочки и достал из складок одежды нож с костяной рукоятью. На этот раз он воспользовался каким-то другим клинком, не тем, что хранился в нише за алтарём.
— Кровь — проводник души, — проскрипел он, — а личная вещь — якорь, чтобы приманить дух. Но сначала нужно активировать алтарь. Дай руку князь Перовский…
Я протянул ему руку, и он провёл лезвием по ладони, и тёмные капли упали на камень. — Еще твоя кровь усилит связь, — прошипел он, смешивая мою кровь с содержимым флаконов.
Отец Евлампий отступил к краю ротонды, чертя в воздухе кресты и шепча молитвы. Стены святилища поглотили шёпот священника, словно древние камни жадно впитывали любое проявление человеческой активности. Кровь на алтаре заструилась, как живая, переливаясь в лучах витражного света, и вдруг вспыхнула густым багровым пламенем.
— Услышьте, мертвые! — прохрипел дед, и его голос прозвучал странно — будто не только он его произнёс, а ещё кто-то, вторя его словам.
Пламя алтаря рванулось вверх, осветив своды храма чудовищными тенями, и вдруг резко наступила тишина. Огонь сначала опал, а затем и вовсе погас, но на его месте осталось дрожащее «марево», словно мерцающая пелена горячего воздуха, разделяющего миры — живых и мёртвых. Воздух сгустился, наполнившись запахом прелых листьев, мокрой земли и свежей крови, которой я основательно окропил алтарь.
И тут я услышал шорох. Почти неслышный. Как будто кто-то осторожно провёл пальцами по камню стены за моей спиной. Я резко обернулся. Из темноты между саркофагами медленно выползла чья-то неясная тень. Форма её была почти человеческой, но слишком угловатой, неестественной, будто кости под кожей ломались и срастались заново. Она двигалась прерывисто, рывками, как будто её тянули за невидимые нити.
— Кто ты?.. — вырвалось у меня, но дед резко сжал мою руку:
— Молчи!
Я резко заткнулся, а тень замерла. Потом её голова медленно повернулась ко мне, и в темноте засветились два бледных огонька. Как глаза.