Внезапно воздух содрогнулся от низкого, леденящего душу гула — словно где-то в глубине болота проснулся древний великан и потянулся, сотрясая землю.
Глория замерла, её глаза расширились:
— Вы слышали?
Я кивнул, ощущая, как по спине пробежал ледяной холод, а кожа покрылась колючими мурашками
— Что, чёрт возьми, это было? — прошипел Черномор, цепляясь за моё плечо.
Туман внезапно потемнел, приобретя грязно-серый оттенок, и в нем замерцали бледные огни. Потом туман разорвался. Даже Адские пиявки, еще минуту назад казавшиеся ужасом Стигийского болота, теперь выглядели жалкими червячками по сравнению с тем, что медленно выплывало из тумана. Из серой пелены выступали очертания чего-то огромного, с пугающими и изломанными контурами.
Сперва я подумал, что это скала, но, по мере её приближения, стало ясно: это не так — туман расступился, как гнилая завеса, и я различил изъеденные временем высокие борта огромного судна, чёрные от влаги и гниения. Перед нами предстал гигантский уродливый корабль, бороздящий, как и наша лодка, тягучие воды подземного мира мертвых.
— Нагльфар[1]… — пораженно прошептал Черномор, когда корабль полностью показался в поле нашего зрения.
Я даже не успел спросить, откуда он это знает, как гигантский корабль-призрак навис над нашей посудиной. Мне удалось рассмотреть, что вместо киля использовалась гребенка позвоночника какого-то титанического монстра. А вот сам корпус судна, теперь я это отчетливо видел, был собран из досок, изготовленных из тысяч и тысяч ногтей мертвецов — желтых и почерневших от времени, изуродованных веками разложения. Сами же доски были скрепленные не железом, а окаменевшими жилами, которые громко трещали под чудовищной нагрузкой.
«Чьё больное воображение создало весь этот ужас? Кто сращивал и прессовал эту мерзкую мёртвую плоть в доски, из которых собрали этот корабль?» — Как обычно в самые ответственные моменты мою голову посещали странные мысли.
Я запрокинул голову, пытаясь рассмотреть, что там, наверху? Мачты, собранные из костей, тянулись к небу, как руки утопленников, а вместо парусов на них болтались клочья бледной кожи. Это были лоскуты человеческой кожи — растянутые до невозможности и сшитые меж собой грубыми сухожилиями.
Основательно пропитанные жиром, видимо для эластичности, они матово поблескивали в тусклом свете загробного мира. И колыхались они не от ветра, а от какого-то внутреннего трепета, словно каждый лоскут сохранил остатки боли своих прежних хозяев.
Завидев нас, тени на палубе Нагльфара зашевелились. Сперва я подумал, что это просто игра тусклого света, но нет — фигуры двигались. Очертания их были размыты, словно увиденные сквозь мутное стекло, но по мере приближения корабля я начал различать детали.
Высокие, сгорбленные силуэты в рваных плащах, сотканных из болотного тумана. Лица — вернее, то, что осталось от лиц — серые, обтянутые высохшей кожей, с пустыми глазницами, в которых мерцали бледно-голубые огоньки. Они не шагали, а «скользили» по палубе, словно их ноги отсутствовали вовсе, а вместо них были лишь клубы болотного тумана.
Неожиданно в борт лодки ударила сильная волна, отбросив утлое судёнышко Харона к самому борту корабля. От Нагльфара исходило зловоние — смесь запаха гниющей плоти, старой протухшей крови и мокрого пепелища. С корабля в воду упали цепи — не простые, а словно живые, извивающиеся, с крюками на концах.
Они обвили лодку со скрипучим шорохом, словно голодные змеи и,прежде чем мы успели что-то предпринять, резко дернули наше судёнышко вверх.
— Черт! — вырвалось у меня, когда лодка с грохотом ударилась о борт корабля мертвецов.
Мы едва удержались, чтобы не свалиться в болото. А лодка, опасно потрескивая старыми досками, тем временем поднималась всё выше и выше. На палубу Нагльфара неожиданно поднялся откуда-то из глубины корабля огромный звероватый великан, закутанный в покрытый инеем плащ.
— Ётун Хрюм[2]… — Тут же опознал переростка Черномор, скорчив на лице презрительную гримасу.
— Ты его знаешь? — удивленно спросил я, поглядывая на великана, который, наклонившись над бортом, наблюдал за подъёмом на борт нашей лодки.
От когда-то могучего исполинского инеистого великана осталась лишь тень былого величия. Его тело, некогда огромное и мощное, сплошь обмерзло черным инеем, а зеленоватая кожа, покрытая трещинами, теперь напоминала лед, лопнувший от перепадов температур.
Нос великана был кем-то обрублен, щеки провалились, обнажая почерневшие зубы сквозь трещины в коже. Впалые глазницы, казалось, были пусты, но в их глубине до сих пор тлел тусклый синеватый огонь, словно отблеск далеких ледяных пустошей — его негостеприимной родины.