— Они погибли, будучи уже лишёнными свих даров…
Глава 8
Дед с отцом Евлампием помогли мне подняться, и мы вместе вышли на свежий воздух. После жуткой вони Стигийского болота свежесть утреннего воздуха Пескоройки была просто необычайной. Я вдохнул его полной грудью — и почувствовал, как живое тепло возвращается в мое тело.
Каждый вдох был как глоток чистейшей родниковой воды после долгой жажды. Лёгкие, ещё несколько минут назад наполненные смрадом гниющих болот потустороннего мира мёртвых, теперь жадно вбирали прохладный утренний воздух, приятно пахнущий хвоей и опавшими листьями.
Я огляделся — серое утреннее небо на востоке уже розовело от первых солнечных лучей, деревья слегка покачивались от свежего осеннего ветра… Здесь всё было так, как должно было быть — живое и настоящее, в отличие от иллюзорности мира мертвецов.
— Ты бледный, как сама смерть, — буркнул дед, но в его голосе сквозила не грубость, а самая настоящая забота. — И борода у тебя… седая… И когда только успела отрасти? Похоже, что ты за одну ночь стал старше на лет на двадцать!
Я коснулся лица — и действительно почувствовал под пальцами жёсткую щетину, густую, словно я не брился минимум месяц. Мой мертвый дедуля оказался прав — у меня была борода. И это, отнюдь, не иллюзия.
И еще — я чувствовал, что во мне пульсирует сила. Но не такая, как раньше. Нет. В чем разница, я пока не смог разобраться… Но было такое ощущение, словно часть Нагльфара, часть Черномора, часть Глории и даже часть мира самого «мёртвого мира» навсегда осталась во мне.
Я чувствовал, как эта магия течёт по моим меридианам, как кровь по венам. И я мог реально ей управлять. Я поднял руку — и над ладонью, совершенно без усилий, без всяких заклинаний и печатей, вспыхнул огонь. Маленький, чёрно-изумрудный и почти прозрачный.
— Ну вот, — сказал я, улыбаясь во весь рот. — Значит, не зря прокатился…
Отец Евлампий отшатнулся.
— Это что ещё за дьявольщина? — воскликнул он, снова крестясь.
— Да не дьявольщина это, — хмыкнул дед, прищурившись. — Это, батюшка, как раз наоборот! Это — дар. Оттуда?
Я согласно кивнул.
— Но для такого фокуса, — произнёс старикан, — должен быть постоянно открыт канал в потусторонний мир.
— Думаю, что так и есть — это связь с Черномором и Глорией…
— Но они же мертвы! — ахнул батюшка.
— Ты что, так и не доставил их до места? — поинтересовался мой мёртвый дедуля.
— Они живы…
— Как это — живы? — не понял отец Евлампий.
— Они нашли свой путь. Не к воскрешению… но к существованию… — Я быстро поведал своим спутниками о том, как Черномор стал капитаном Нагльфара, как Глория вновь обрела тело, и они — друг друга. — Они… сейчас они счастливы вместе.
— Счастливы в царстве мёртвых? — Священник изумлённо покачал головой. — Это же невозможно.
— А ты не суди со своей колокольни, батюшка! — тихо сказал дед. — Ведь тебе ничего о них не известно! А там, где два сердца бьются в унисон, даже смерть не властна и рай возможен даже в мире мертвых.
Отец Евлампий задумался над его словами, потом перекрестился ещё раз:
— Господь милостивый творит чудеса… даже там, где, казалось бы, нет места Его свету… — пробормотал он вполголоса. — И не мне, смертному, усомниться в Его мудрости и величии…
А я шёл меж могилок старого родового кладбища, и мою кожу щекотал прохладный ветерок. Я закрыл глаза и просто остановился, чувствуя каждую незначительную мелочь, окружающую меня со всех сторон: шелест пожухлых листьев под ногами, далёкий крик пролетающих на юг гусей, шелест мелкого дождя на могильных плитах. После серого унылого безвременья Стигийского болота даже шершавая кора старого дуба у ограды казалась мне чудом — такая она была… настоящая… живая… реальная…
— Эх, внучок… — Дед усмехнулся, подбирая с земли ярко-красный кленовый лист. — Теперь понимаешь, почему я вечно твердил: «Живи, Ромка, пока жив»?
Я рассмеялся и потянулся к ветке, чтобы сорвать жёлудь. Твёрдый, почти деревянный, с шершавой шляпкой — точь-в-точь как те, что мы собирали с моим дедом в моём прошлом-будущем в детстве для поделок в школе.
— Да уж… — пробормотал я, вертя желудь в пальцах. — Жизнь — она вот, даже в такой мелочи. — Я подбросил жёлудь вверх и поймал обратно. Жить — это здорово! А после того, что я увидел и ощутил в загробном мире — жизнь вообще невозможно измерить…
Наконец мы добрались до разрушенного особняка. Пескоройка постаралась на славу, восстановив большую часть разрушений, в основном стены и потолки. И, хотя родовой «дворец» до сих пор пялился на нас пустыми глазницами выбитых окон и скалился беззубым ртом парадного входа с разбитой в щепки дверью, было заметно, что его дела явно шли на поправку.