— Мам… — перебила нас Акулина — её голос был хриплым, будто измождённым. — Я больше не могу… Как мне это остановить? — И в тот же миг Акулина резко подняла голову, взглянув на меня.
Эти глаза… Они были полностью чёрные, без белка радужки и зрачков. А воздух вокруг девушки мерцал, как будто я смотрел сквозь слой перегретого воздуха. Акулина развела пальцами перед собой, и шарик тьмы, висевший между её ладонями, трансформировался в тонкую силовую нить.
— Мам, Ром, смотрите… — Акулина медленно повела руками, и нить изгибалась, медленно превращаясь в узор не очень сложной печати.
Глаша смотрела на дочь, широко раскрыв глаза. Но по тому, как дрожали её пальцы, я понял: она сильно переживает.
— Не может быть… — выдохнула Глаша. — Она же… она…
Я тоже едва не присвистнул от удивления:
— Она инициируется! Сама! Без всякой подготовки!
Акулина на секунду отвела взгляд — и сформировавшийся узор рассыпался, как дым, а глаза и руки прошли в норму.
— Я… я не знаю, как это получилось, — пожав плечами, призналась она. — Просто вдруг поняла, как надо и что я смогу. И что мне… что мне со всем этим делать?
Я глубоко вздохнул, а после усмехнулся:
— Для начала — научиться этим даром управлять. Потому что, если дар «проснулся» — от него уже так просто не откажешься. А во-вторых, — продолжал я, глядя на Акулину с отцовской теплотой, хотя кровного родства между нами не было, — ты не одна. У тебя есть мы. И ты не просто девушка с неожиданным даром — ты ведьма. Настоящая. Сильная. И, судя по тому, как быстро ты начала прогрессировать… Даже сама инициировалась — у тебя впереди будет нелёгкий, но удивительный путь.
Акулина смотрела на меня широко раскрытыми глазами — в них читались и страх, и надежда, и какая-то странная грусть.
— Я… ведьма? — прошептала она. — Но я ведь ничего не умею! Я боюсь… Я могу кого-нибудь нечаянно ранить…
— Боишься — это здорово! Это значит, что ты ко всему подходишь с умом, — тихо сказал я, беря ее за руку. — Умная ведьма — это сильная ведьма. Ведь даже слово ведьма происходит от слова ведать — знать. А страх… Страх — это не слабость. Это нормальная реакция любого живого существа на потенциальную опасность. А я не знаю ничего, что было бы опаснее магии.
Глаша тоже наконец-то пришла в себя. Она сжала мою ладонь, потом потянулась к дочери, осторожно, словно боялась спугнуть что-то весьма хрупкое в их отношениях.
— Ты моя дочь, — сказала она твёрдо. — И ты не одна. Мы пройдём это вместе. Роман же как-то справился со своим даром, не зная о нём практически ничего… Теперь он поможет тебе, да и я в стороне не останусь…
— Да, — согласился я, решив не откладывать обучение Акулины в долгий ящик. — И начнем с самого главного — с контроля. Магия — это не вода, текущая из крана, которую можно включить и выключить. Это река. Глубокая, быстрая. Если ты не научишься ею управлять, она унесёт тебя, и может даже утопить. Но если ты поймёшь, где её «русло», почувствуешь её ритм, её направление — она станет частью тебя, твоим помощником, оружием и щитом.
Акулина нервно сглотнула:
— А если я не справлюсь?
— Ты обязательно справишься! — заверил я девушку. — А все мы тебе поможем! И не забывай — у нас еще имеется Вольга Богданович. Вот уж кому не занимать знаний о магии — так это ему.
Неожиданно магический ветер перестал трепать тяжелые складки балдахина. Обрывки тьмы и остатки печати, висевшие в пространстве, окончательно растворились. Я встал, подошёл к окну и распахнул створку. В комнату ворвался осенний ветер, свежий и чистый, с запахом влажной земли и далёкого дыма.
— Сегодня мы отдохнём, — объявил я, — я тоже сильно выдохся… Начнем завтра… Всё завтра…
Тем временем за окном небо окрасилось в золотисто-розовые тона. Солнце вставало над Пескоройкой, озаряя разрушенные стены, старые могилы, облетевшие голые деревья и вечно зелёные корабельные сосны. Жизнь шла дальше своим чередом.
— А что мы будем делать завтра? — спросила Акулина.
— Учиться, учиться и еще раз учиться! Как завещал нам великий Ленин! — усмехнувшись, продекламировал я строчки цитаты вождя, знакомые всем в Советском Союзе.
Глаша весело фыркнула, и напряжение в комнате наконец-то рассеялось. Я с любовью посмотрел на Глашу, на Акулину, на осенний сад, в который выходило окно спальни, на наш общий доме, который, несмотря на всё произошедшее, стоял до сих пор. И вдруг понял — я больше не боюсь смерти. Ведь она — совсем не конец. Она — лишь начало нового пути. И это мне сумели наглядно показать Глория и Черномор.