— Стой! Ты не имеешь права! — неожиданно заорал Каин, пытаясь меня остановить. — Это — Ад! Здесь не твоя епархия, Чума! Здесь нет твоей власти!
Вот, значит, как? Он знал, или чувствовал, что во мне присутствует одна из Высших Сил. Но с этим будем разбираться позже…
— Если я могу что-то сделать — я это делаю! — ответил я, хлопнув ладонью по пульсирующей коре дерева.
Ствол мелко затрясся. Кора начала трескаться и скручиваться, словно сгорающий лист бумаги. Плоть под ней светлела и рассыпалась пеплом. И в последний миг я успел увидеть лицо. Молодое. Спокойное. Улыбающееся.
— Спасибо… — Донеслось легкое дуновение последних слов, и дерево рассыпалось невесомым прахом.
Один за другим, стволы начали отцепляться от корабля. Но не под ударами топоров, не под действием огня — они были поражены освобождением своего товарища по несчастью. Гарпии в небе вдруг перестали оглушающе орать. Они кружили над лесом, как потерянные.
— Ты… — прошептал Каин, глядя на отдаляющийся лес — Нагальфар, наконец-то, сумел отойти на безопасное расстояние. — Ты понимаешь, что ты сделал?
— Я дал ему то, что он заслужил тысячелетиями страданий, — невозмутимо ответил я. — Скорее всего, он уже давно заслужил прощение, но о нём банально забыли.
Каин в сердцах сплюнул в горящие воды Флегетона:
— Зато Ад тебя теперь уж точно запомнит…
Корабль неторопливо пошел вверх по течению. За кормой остался лишь пепел обретшего покой бедолаги, медленно оседающий в кипящую реку. А впереди, сквозь дым и пламя, уже виднелась следующая адская площадка «развлечений».
— Горючие пески, — сообщил нам упырь, ранее уже бывавший в этих местах. — Здесь пребывают богохульники и содомиты.
— Ух, ты! — усмехнулся Черномор, поправляя бороду. — А похоже, что веселье-то, только-только начинается!
Корабль медленно, но неумолимо скользил вперед, оставляя за собой алую кильватерную струю. Горючие пески раскинулись перед нами — бескрайняя, выжженная пустыня, где не было ни тени, ни влаги, лишь белый песок и грешники, изнемогающие под тяжестью адского зноя. Воздух дрожал, как на раскалённой сковороде, искажая видимость.
Здесь были собраны богохульники и содомиты — те, кто в жизни отверг Божественный Порядок, кто насмехался над святым и возводил хулу на Небеса, кто любил то, что, по мнению Высших Сил, да и простого рассудка, любить (той «любовью», которой «любили» они) было против всякого естества.
Теперь они ползали по пескам, обнажённые, изуродованные, с пересохшими губами и глазами, вытекающими от жара. Их тела покрывали волдыри, лопавшиеся от каждого движения, обнажая гниющую плоть. Но смерть не приходила — они и так уже были мертвы.
С низких небес, чёрных и тяжёлых, падали яркие капли огня, впивающиеся в тела грешников, как раскалённые иглы. Каждая капля прожигала до костей, и тут же новая порция огня хлестала сверху, не позволяя былым ранам затянуться. Крики стояли сплошным воем. Мой эмпатический дар захлестнуло чистым и незамутнённым отчаянием, в котором не было больше ни смысла, ни надежды. Лишь боль. Вечная, бесконечная и безысходная.
— Вот это да, — протянул Черномор, прищурившись. — Даже мне, бывалому негодяю, становится жарко от одного этого вида…
— А они ведь здесь не просто так, — заметил Каин. Его голос стал тихим. — Богохульство — это не просто слова. Это предательство. Предательство божественного промысла, порядка и самой веры. А содомия… — Он на мгновение замолчал, — это искажение законов природы. Даже в Аду чтят границы разумного и естественного.
Я молчал. Эмпатия в моих жилах пульсировала — я чувствовал их боль, не только физическую, но и духовную. Один из грешников, полусгоревший, с лицом, искажённым ожогами, вдруг поднял голову. Его глаза, полные крови и «пепла», встретились с моими — и в них не было ни мольбы, ни ненависти. Только пустота и боль.
— Ты… — Его голос был хриплым, как потрескивание горящего дерева. — Ты тоже один из них? Наказующих?
Его вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинец. Похоже, что ему тоже удалось рассмотреть во мне сущность Первого Всадника, обладающего правом карать и миловать. Я не ответил.
— Нет, — вдруг сказал Каин, глядя на грешника с холодной отстраненностью. — Он не из них. Он просто дурак, который думает, что может спасти всех…
Грешник истерически захохотал.
— Спасти? Здесь? — Он медленно пополз к Флегетону, оставляя за собой горящий кровавый след. — Здесь некого спасать… Здесь каждый заслужил свои муки! Здесь каждому досталось по заслугам…
Его пальцы, обугленные до костей, впились в песок, когда он попытался подняться. Но очередная капля адского пламени ударила ему в спину, и он рухнул с воплем и принялся кататься по раскаленному песку. Но я не отводил взгляда.