Я вытащил из небольшой ниши за алтарём старую деревянную коробку слегка обугленную и с глубокими трещинами вдоль волокон. Именно в ней хранился древнейший родовой артефакт — нож, выточенный кости самого прародителя. Причём, он сотворил его сам, да еще и прижизненно!
А дальше всё просто: нужно было взять этот ножичек, распороть себе ладонь и оросить алтарь собственной кровью. Ну, а потом уже взывать к духу первопредка, надеясь, что он услышит и соблаговолит снизойти к нам, живым. В прошлый раз у меня всё получилось. Надеюсь, что не облажаюсь и на этот раз.
Я ощутил прикосновение костяного ножа к ладони и медленно её разрезал. Боль вспыхнула, острая, но она быстро притупилась. Кровь медленно сбегала на камень, не растекаясь, а впитываясь в поверхность, оставляя за собой тонкие светящиеся прожилки.
Глафира Митрофановна затаила дыхание. Даже дед перестал переминаться с ноги на ногу и замер, будто боялся нарушить этот важный и торжественный момент. Тишина в храме стала густой, почти осязаемой, и вдруг — лёгкий ветерок, которого здесь не должно было быть.
Ветер пробежал по фрескам, заставив тени на стенах шевельнуться, как будто оживляя персонажей древних легенд. Я же закрыл глаза и представил реку времени — тёмную, медленную, несущую в себе голоса почивших предков. Они что-то наперебой зашептали мне «в уши», но это были не те голоса, которые я хотел сейчас услышать. Мне нужны были голоса Хранителей рода, а вернее — один, самого прародителя.
— Вольга Всеславич! — мысленно позвал я древнего чародея. — Ты слышишь меня Отзовись?
Мои ожидания оправдались не сразу. Сначала в воздухе повисла тягучая тишина, словно само время затаило дыхание. Потом камни под ногами слегка дрогнули, а в уголке храма вспыхнул бледный огонёк — холодный, как лунный свет.
— Кто тревожит мой покой? — Голос возник внезапно, будто из ниоткуда, глухой, словно доносящийся сквозь толщу веков.
Я не сразу осознал, что ответить, хотя мысленно неоднократно репетировал эту речь в своей голове. В прошлый раз первопредок явился практически мгновенно, но теперь в его тоне сквозила какая-то отстранённость, словно он был чем-то очень занят. Но моя заготовленная речь не пригодилась.
— Внук… — Наконец прошелестело в воздухе. — Любо! Ты пришёл не один!
Тени у алтаря сгустились, приняв очертания высокого, сгорбленного старика с глазами, словно вырезанными из ночного неба. Сегодня Вольга Всеславич выглядел иначе — не так, как в прошлый раз. Его образ мерцал, колеблясь между реальностью и потусторонним миром.
— Она носит в себе кровь нашего рода! — прогрохотал прародитель, указывая пальцем на Глашу. — Род не прервался! Род жив!
Глафира Митрофановна невольно вжалась в табурет, а дед-мертвец резко выпрямился, вытаращив глаза. И я понял, что они оба видят проявление бессмертного духа древнего чародея.
— Прародитель… — произнёс я уже вслух, — это твой потомок. Мой сын… он… он, как ты… не по дням, а по часам растёт… Помоги нам понять, что с ним происходит?
Дух замолчал, пристально вглядываясь в выпирающий живот Глаши, а затем раздался его глухой смешок:
— Так он уже пытался говорить с вами?
Я судорожно кивнул.
— Быстро… Я думал, что совсем угас этот дар по прошествии стольких-то поколений… — Изумлённо качнул головой первопредок. — Значит, моя кровь в нём сильна как никогда!
— Что это значит? — поспешил я задать следующий вопрос.
— Это значит, что мир снова меняется, — ответил Вольга Всеславьевич. — Когда рождаются такие, как мы, это неспроста. Он пришёл в мир, потому что грядёт буря…
Глаша внезапно вскрикнула — её живот дёрнулся, будто в ответ на слова предка.
О! — воскликнул древний чародей. — Он всё понял! Он будет сильным, — продолжил «пророчествовать» чародей. — Но сначала — уязвимым. Пока его силы не раскроются, берегите его. И… готовьтесь…
— К чему?
— К противостоянию с нашими врагами, конечно же! — Весело хохотнул дух. — А когда на земле было иначе? И, кстати, ваше дитя один раз вас уже спасло, открыв портал. Просто силы его пока малы. Так что берегите малыша — в нём ваше спасение!
Алтарь неожиданно вспыхнул жгучим светом, и на секунду мне показалось, что в храме запахло грозой и, отчего-то, нагретой сталью. И в тот же миг лампады у алтаря погасли. Тьма сомкнулась вокруг нас. Когда свет вспыхнул вновь, первопредок исчез, и связь с ним оборвалась.
Вы это тоже видели? — спросил я, заметив, что Глафира Митрофановна смотрит на меня расширенными зрачками. — Значит, видели…
Я медленно выдохнул. Что ж, многое стало понятно… Единственное, что мне не понравилось в этом — предупреждение первопредка о противостоянии с какими-то непонятными пока врагами. Но, ничего, поживем увидим. А за своего малыша, я любого на фашистский крест порву!
[1] Троп — получившая распространение формула, используемая в произведениях искусства, например, сюжетный ход, амплуа.
Глава 22
После возвращения из родового святилища мы с Глашей попытались заснуть. Но, то ли нервное возбуждение после встречи с прародителем, то ли не столь уж далёкая канонада, всю ночь озарявшая горизонт огненными вспышками, так и не дали нам нормально выспаться.
Правда, временами, сам того не замечая, я проваливался в конкретное забытьё, совершенно не осознавая ничего вокруг. А вот Глаша так и не смогла заснуть ни на минутку. Когда я в очередной раз пришел в себя, луна еще просвечивала сквозь свинцовые тучи, бросая на пол полосы бледного света.
Глаша сидела на краю кровати, прижав голые ступни к холодному паркету. В руках она держала шёлковую мерную ленту, которую где-то нашла в дедовом доме. Я заметил, как подрагивали её пальцы при замере окружности живота. Она раз за разом натягивала ленту, но цифры предательски «ползли вверх».
— Опять вырос… — заметив, что я проснулся, прошептала она, глядя на живот с немым ужасом. — За ночь ещё на три сантиметра. Как так?
Я обнял её за плечи, почувствовав под ладонью её нервную дрожь.
— Может, ошиблась? — Я попытался её успокоить, хотя сам понимал — нет, не ошиблась.
Глаша качнула головой и резко встала, отбросив ленту в сторону.
— И еще он движется. Постоянно. Будто… будто торопится выбраться…
Тут же её живот дёрнулся — под кожей чётко обозначился выпуклый бугорок, будто кулачок или пятка упирались изнутри. Но не с той нежностью, с какой шевелится обычный ребёнок. Словно наш малыш бил в стенку, не соизмеряя своих сил.
— Вольга Всеславич говорил, он сильный… — пробормотал я, глядя, как кожа на животе Глаши натягивается под странными и страшными углами.
Глаша резко охнула, и в её глазах вспыхнуло что-то дикое, почти звериное.
— А если… если он… не поместится?
Мы оба замолчали. В воздухе повис неозвученный страх: что, если это не просто ускоренный рост? Что, если он действительно не остановится?
В эту секунду за окном оглушительно грохнуло — не артиллерия, а настоящий гром. Дождь хлынул стеной, и ветер захлопал распахнутыми оконными рамами с такой силой, что стёкла задрожали. Я подскочил с кровати и побежал их закрывать, а Глаша вновь вскрикнула и схватилась за живот.
— Снова… — она задыхалась от нервного напряжения. — Рома, мне больно!
Я прижал ладонь к её животу и почувствовал, как сильно вращается в её утробе наше дитя, причиняя боль своей матери. Нужно было срочно что-то предпринять, пока не случилось чего-то непоправимого.
Когда Глаша громко застонала, сжимая простыни в кулаках, в углу комнаты что-то тихо прошелестело. Я обернулся. Тень у книжного шкафа сгустилась, приняв неясные очертания крепкого и высокого, но слегка сгорбленного старика с желтыми глазами. Возможно, что мне показалось, но зрачок у нежданного гостя был узкий и вертикальный.
— Не бойся, мой далёкий потомок, — прошелестел знакомый голос, — я пришёл помочь! Вы сами не справитесь.
Глаша не видела его — её глаза были закрыты от боли, но я узнал голос древнего чародея — прародителя моего рода.