Поздно вечером командующий фронтом, отдав необходимые распоряжения, ждал разговора со Ставкой. Зазвонил телефон ВЧ, Еременко торопливо взял трубку.
— Как, товарищ Еременко, разобрались в обстановке? Абганерово удерживаете? — спросил Верховный.
— Товарищ Сталин, Абганерово удерживают дальневосточники.
— Уверены, что не допустите выхода противника к Волге?
— Да, товарищ Сталин! Войска полны решимости дать отпор врагу!
За день батальон капитана Шакуна отбил четыре вражеские атаки. Только с заходом солнца гитлеровцы прекратили наступление. Постепенно стрельба затихла с обеих сторон, на позиции опустилась тревожная тишина. Старшины доставили в расположения своих рот термосы с чаем, консервы из горбуши и сухари вместо хлеба. Измотанные напряжением дневного боя, солдаты Губкина нехотя ужинали, кое-кто уже дремал, привалившись плечом к земляной стенке траншеи, изредка вспыхивали огоньки цигарок, разговоров не было слышно.
Глушковский сидел, уставившись в одну точку. Последнее время он особенно остро почувствовал отчуждение сослуживцев. Товарищи не забыли и не простили ему паники во время бомбежки. Никак не удавалось Глушковскому вжиться в суровый солдатский быт. Здесь, на переднем крае, где каждую минуту подстерегала смертельная опасность, он до слез тосковал по дому. Тяготы солдатской жизни действовали на него угнетающе. А после бомбежки неотступно преследовала мысль, что он должен погибнуть.
Снова наступила тревожная фронтовая ночь. Губкин сообщил бойцам взвода последние известия: наши войска на Сталинградском фронте, отражая крупные силы противника, оставили ряд населенных пунктов. Затем он стал подводить итоги боя за день так же скрупулезно, как это делал, когда проверял домашние задания своих учеников.
Школьные воспоминания часто вставали перед глазами Губкина, бойцы казались ему такими же учениками, и он делил их на отличников и посредственников. Они были так же доверчивы и искренни, может быть, лишь с той разницей, что в школу приходили прямо от своих игрушек, а бойцы были почти взрослыми, хотя тоже ничего не видели в жизни.
Первый же бой внес изменения во взгляды Губкина. Многие посредственные бойцы проявили храбрость и мужество. И наоборот, среди тех, кого он считал отличниками, оказались весьма посредственные. Главный вывод, который он сделал для себя, был таким:
«Командир — отец солдата и должен не только заботиться о нем, но и служить примером стойкости, мужества».
Подведя итог боя, он успокоился тем, что потери во взводе по сравнению с противником были незначительными: двое раненых бойцов были эвакуированы в батальонный медпункт.
…Высота 124,0 то освещалась яркими вспышками ракет — и тогда становилось видно как днем, то вновь утопала во мраке августовской ночи. В той стороне, где лежал Сталинград, полыхало зарево и тускло розовел край неба. Губкин смотрел на крупные звезды и удивлялся их яркости. Где-то мерно долбила саперная лопатка — кто-то углублял траншею. Полынный ветерок нес с собой слабый привкус пороховой гари и неостывшей за ночь раскаленной степи. Лейтенант задремал, и ему показалось, что совсем рядом падают немецкие осветительные ракеты. Очнувшись, Губкин сразу же направил ординарца Образцова проверить выставленные впереди секреты. Ординарец вернулся и доложил, что все на своих местах, противник ведет себя спокойно. Губкин не мог понять, что его насторожило.
По рассказам бывалых фронтовиков лейтенант знал, что тишина на переднем крае не сулит ничего хорошего и что от гитлеровцев нужно ждать любой каверзы. Может, потому так и неспокойно на душе. А может, еще почему-то…
Зазвонил телефон. Лейтенант взял трубку.
— Губкин, как дела? — поинтересовался командир батальона капитан Шакун. — Доложите обстановку.
— Пока все спокойно, товарищ Сто первый! Наблюдатели следят за тем, что делается в расположении врага, пулеметчики дежурят у своих огневых точек.
— Добро. Почаще проверяйте расчеты. Будьте начеку…
А на переднем крае по-прежнему царила тишина. Даже ракеты перестали разрывать ночную темноту. И так до самого утра.
Солнце неторопливо выкатилось из-за горизонта, и выжженная степь стала пробуждаться: застрекотали кузнечики, то там, то здесь из нор выныривали суслики; воспользовавшись затишьем, они тоже, видно, решили подкрепиться.
Немцы не изменили своей пунктуальности: ровно в восемь часов открыли массированный минометный и артиллерийский огонь, потом пошли на штурм высоты. Их отделяло от наших позиций менее двухсот метров. Губкин, пробираясь на свой наблюдательный пункт, чутко прислушивался к очередям «максима», из которого вел огонь Еремеев. Когда Георгий был уже у НП, пулемет внезапно замолчал…