В каких случаях командир прибегал к крику, Губкину не надо было объяснять. «Значит, нет у него других средств воздействия на ход боя», — с горечью подумал он.
Комполка был уверен, что у Щепетильникова не получилось броска, не хватило духа на последние сто, а то и меньше метров атаки, чтобы зацепиться за опушку леса. Эта уверенность настолько крепко жила в нем, что он решил сам возглавить наступление первого батальона.
На ходу Гринченко бросил Губкину: «Поднимай в атаку второй батальон!» — а сам красной ракетой поднял бойцов первого батальона. Бежал он в полный рост, не пригибаясь, и с таким азартом, что ничто уже не могло остановить его. Губкин, увлеченный смелостью майора Гринченко, даже не заметил, как сам оказался среди атакующих цепей второго батальона. Георгий понял, что жребий брошен и на карту поставлено все — или фашисты уничтожат их, или они фашистов.
Топот сапог заглушал хриплое дыхание бойцов, пули свистели над его головой, время от времени вырывая из боевой цепи солдат. Обстановка менялась с молниеносной быстротой. Через несколько секунд рота Зайцева ворвалась в расположение противника. Губкин вместе с ней устремился вперед и вдруг словно споткнулся: навстречу ему на носилках несли раненого Образцова. Солдат узнал своего бывшего комбата:
— Товарищ капитан, не успели меня перевести к вам… И вот не повезло, ранило.
— Саша, Саша, как же это тебя? — Губкин поцеловал Образцова в небритую щеку. — Как выздоровеешь, приезжай ко мне.
На глаза Образцова навернулись слезы. Он чувствовал, что в строй ему больше не вернуться.
— Ничего, ничего, все заживет. До встречи! — И комбат побежал догонять передовые цепи.
Фашисты отступали в глубь леса. Наши бойцы яростно преследовали их, когда вдруг кто-то крикнул: «Майора Гринченко убили!»
«Не может быть!» — обожгла Георгия мысль. Он не мог сразу поверить в это. Сколько раз судьба миловала майора, и вот смерть настигла его в жарком бою.
Гитлеровцы все еще вели огонь из леса, среди них были эсэсовцы и в плен поначалу не сдавались. Но вот наконец в тылу противника знакомой трелью залились станковые пулеметы, заработали минометы. Третий батальон по ранее отданному приказу майора Гринченко атаковал гитлеровцев с тыла. В расположении противника начали рваться снаряды полковой артиллерийской группы. Враг не выдержал, стал выбрасывать белые флаги и сдаваться в плен.
После сокрушающих залпов эрэсов остатки частей 206-й немецкой пехотной дивизии приняли наш ультиматум. В плен сдалось около трех тысяч солдат и офицеров во главе с генералом Хиттером.
Земля была перепахана снарядами, лишь кое-где виднелись клочки обгоревшей травы. На одном из этих клочков каким-то чудом сохранилась израненная березка. Вечером бойцы хоронили у этой березки своих товарищей-однополчан. Тела сорока одного солдата и четырех офицеров бывшего второго батальона лежали под хмурым небом перед братской могилой на опушке леса.
Комиссар — так по привычке называли бойцы вновь назначенного заместителя командира полка по политической части — распорядился установить гроб майора Гринченко под этой березкой, где уже лежали в ряд его солдаты. Глазами, полными слез, Губкин молча смотрел на скорбные лица столпившихся вокруг бойцов. Они клялись беспощадно мстить ненавистным фашистам за смерть погибших товарищей.
Замполит полка произнес у братской могилы краткую взволнованную речь:
— Дорогие товарищи, при освобождении белорусской земли погибли верные сыны Отечества. Поклонимся их светлой памяти. Вечная им слава!..
У израненной березки стояли на коленях в горестном молчании воины 297-го стрелкового полка. Легкий шелест ее листвы обдавал их запахом родной земли. А вдали нарастали яростные раскаты боя. Неудержимо вперед, на запад, шли овеянные славой войска Черняховского.
Губкин, бросая горсть земли в братскую могилу, еще раз взглянул на березку, стоявшую как символ вечной памяти погибшим за честь Родины. Раны ее были настолько тяжелы, что казалось: никогда уж ей не оправиться от них.
Остались позади белорусские леса с непроходимыми зарослями и болотами. Все меньше попадалось на пути сожженных сел и деревень. Под напором советских войск немцы не успевали осуществлять тактику выжженной земли.
О таком стремительном наступлении Губкин мечтал бессонными ночами в госпиталях Саратова и Гжатска. И вот сейчас мечты эти сбывались. Вновь он командовал своим вторым стрелковым батальоном. Многих солдат комбат знал по боям на подступах к Витебску, не раз водил их в атаку. И снова рядом были его боевые товарищи: Ветров, Парскал, Горбунов. Четвертой ротой теперь командовал лейтенант Зайцев, пятой — старший лейтенант Акимов, шестой — лейтенант Ахметов.