Боевой порядок полков при этом надо было строить несколько необычно — в первом эшелоне вместо двух батальонов иметь один передовой батальон. Его действия отличались от действий обычных передовых батальонов, которые в начале наступления выделялись для разведки боем. Такому батальону, по существу, ставилась боевая задача в пределах разграничительных линий полка, и его значительно пополняли живой силой и огневыми средствами.
Одним из таких батальонов командовал капитан Губкин. Сложность предстоящего наступательного боя и столь высокая ответственность целиком и полностью поглотили Георгия Никитовича.
Война неумолимо катилась туда, откуда пришла. Но чем ближе подходили наши части к границам 1941 года, тем сильнее возрастало сопротивление немцев, тем ожесточеннее становились бои. Фашисты страшились возмездия за горе и злодеяния, причиненные народам Советского Союза, чувствуя реальную опасность вступления Советской Армии в Германию. В войсках Черняховского наступательный порыв в эти дни достиг наивысшего предела.
Кто из солдат, офицеров и генералов за эти долгие годы войны не мечтал о скорейшем изгнании с нашей земли фашистских захватчиков! Все до единого были охвачены неукротимым стремлением быстрее выйти к границе Советского Союза с фашистской Германией. Но не всем это удалось. Наиболее успешно продвигались в направлении на Шталлупенен соединения левого крыла 3-го Белорусского фронта. В начале августа им оставалось преодолеть всего восемнадцать километров, но немцы мощными контрударами приостановили их продвижение.
Командующий фронтом Черняховский перебросил свои резервы на усиление армии генерал-полковника Крылова, однако противник вскоре разгадал наш маневр, предпринял контрмеры, и наступление на этом направлении тоже замедлилось. Лишь 184-й Краснознаменной дивизии генерал-майора Городовикова удалось вырваться вперед.
До границы оставались считанные километры, но какими они были, эти километры! Танкам предстояло преодолевать минные поля и противотанковые рвы, пехоте — по три ряда колючей проволоки и по четыре линии траншей на каждой позиции. По законам войны для прорыва такой обороны требовалось тройное превосходство в силах и время на подготовку. Но ни того, ни другого недоставало.
Батальон Губкина наступал, компенсируя недостачу в танках трех-четырехкратным превосходством в артиллерии. Комбат научился умело маневрировать огнем даже тогда, когда артиллерия находилась в подчинении командира полка или даже командира дивизии: огонь она открывала по его заявке. Пушки прокладывали путь пехоте, доставая противника снарядами на расстоянии. Вслед за массированным огнем воины батальона Губкина стремительно вклинивались в глубину вражеской обороны.
Политработники на ходу успевали выпускать в дивизионных походных типографиях боевые листки и листовки, посвященные героям, с их фотопортретами. Такие листовки были особенно дороги солдатскому сердцу, бойцы с гордостью отправляли их домой, родным и близким.
Наступление продолжалось днем и ночью. Бойцы не знали передышки, думали только об одном: сколько километров осталось до границы. Их охватило беспредельное ликование, когда ротный агитатор комсомолец Примак развернул красочный транспарант:
«До логова врага пятнадцать километров!»
Случилось это утром 14 августа. Офицеры сверили карты с местностью: действительно, до границы осталось всего пятнадцать километров. А в штабах дивизии и армии офицеры давно уже в сантиметрах измеряли на своих картах расстояние, которое осталось пройти до границы.
На пути батальона Губкина, в окрестностях Жвиргаждайчяя, действовал литовский партизанский отряд «Море». Для связи с нашими частями партизаны послали шестнадцатилетнего Костаса Гликаса. Пройдя несколько километров, паренек решил передохнуть у своей приемной матери Анны Мильчаускас. Не успел он расположиться в сарае, как неожиданно во дворе дома появились немцы. Не оставалось ничего другого, как ждать их ухода. Он заночевал в сарае.
У Ионаса Мильчаускаса и его жены Анны своих детей не было, но еще в тридцатые годы они удочерили девочку Агуше. А когда началась война, приютили и тринадцатилетнего Костаса Гликаса, у которого в первые же дни войны фашисты расстреляли в Науместисе отца, мать и старшего брата.
Год назад Ионас Мильчаускас перед смертью позвал к себе Костаса.
— Я умираю, мальчик… — с трудом произнес он.