«Товарищ Верховный Главнокомандующий Сталин! Трудно подобрать слова, чтобы выразить те чувства, которые переполняли мою душу в момент выхода на государственную границу Советского Союза с фашистской Германией… Может быть, признание будет нескромным, но я все же скажу, что в этот момент я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете…»
Победа, однако, досталась дорогой ценой. На подступах к границе батальон Губкина потерял девятнадцать человек убитыми. Девять партийных и восемь комсомольских билетов, залитых кровью, вытащил из нагрудных карманов замполит Костин, когда хоронили павших бойцов.
Дальнейшее продвижение стрелковых рот Губкина было приостановлено огнем из двух фланкирующих железобетонных огневых точек на левом берегу Шешупы. Их надо было заставить замолчать. Однако снаряды не только полковой, но и дивизионной артиллерии их не брали.
Северо-восточнее возвышался опорный пункт в городе Ширвиндт. А северо-западнее над батальоном нависал подготовленный к обороне Науместис на излучине рек Шешупы и Шервинта. Два этих небольших города, составлявших мощный узел обороны, были связаны между собой железобетонными долговременными огневыми точками, расположенными через каждые пятьсот метров по фронту, и единой системой огня. Артиллерия наша растянулась, стрелковые роты понесли чувствительные потери и нуждались в пополнении. В такой ситуации у Губкина не было иного выхода, кроме как отдать приказ: закрепиться на достигнутом рубеже.
Но батальонные минометы все еще яростно били по Ширвиндту. В городе не было видно жителей. На его улицах рвались мины и снаряды, сотрясая стекла в домах.
…На командном пункте полка зазвонил телефон. Водовозов ждал сигнала от комдива — продолжать наступление. А условия для этого были крайне неблагоприятны: батальоны нуждались в пополнении людьми и боеприпасами.
Он нервно поднял трубку. Городовиков приказал ему выделить взвод солдат.
— Есть, выделить взвод! — обрадовался комполка.
— Взвод должен возглавить толковый офицер. Ему предстоит отыскать и доставить ко мне спрятанное на юго-восточной опушке леса Котовщизна Знамя отдельного противотанкового артдивизиона.
Водовозов не сразу понял, в чем дело. Комдив уловил недоумение в его голосе. Он объяснил, что Знамя в снарядной гильзе было зарыто в первый день войны, когда дивизия отходила от границы с тяжелыми, кровопролитными боями, и что командир этого артдивизиона сейчас командует артиллерией корпуса в соседней армии. Приехать сам он не имеет возможности.
Водовозов поручил отыскать Знамя Губкину, роты которого находились ближе других к обозначенному месту. Необычное задание взволновало комбата. Ведь где-то здесь воевала и погранзастава Василия.
Губкин приказал лейтенанту Турпитко: Знамя и документы доставить ему лично.
Ориентир — березку, прижатую к одинокой сосне, — Турпитко нашел быстро. Шрамы сорок первого года давно затянулись на ее белом стволе и покрылись черными буграми. Копать пришлось недолго: снарядная гильза находилась на глубине полметра. Она лишь потемнела от времени, Знамя в ней сохранилось как новенькое. Развернув его, солдаты с волнением смотрели на заалевшую под лучами солнца святыню воинской доблести.
Батальон Губкина между тем начал закрепляться на достигнутом рубеже. Георгия не оставляло ощущение, что где-то здесь, под одним из этих холмиков, похоронен Василий. Отдавая приказ командирам рот, он распорядился докладывать ему об обнаружении во время окопных работ останков наших воинов.
Отделение сержанта Закаблука окапывалось на самом правом фланге. Каждому солдату досталось рыть по десять метров траншей. Рядовому Жубатыреву Закаблук отмерил двадцать метров.
— Товарищ сержант, всем по десять, а Жубатыреву двадцать метров. За что такая «привилегия»?
— Это за то, что ты спешил раньше всех выйти на границу. К тому же на твоем участке проходит старая траншея. Чем еще недоволен?
— Почему недоволен? Будем бить фашистов в их берлоге! Скоро из Берлина письмо пошлю домой, в Алма-Ату.
— Что касается Берлина, не знаю, а из Кенигсберга пошлешь непременно, если посильнее будешь нажимать на лопату, — пошутил Закаблук.
— Товарищ сержант, от Сталинграда до границы мы столько отрыли, что, если такими темпами и дальше будем рыть, траншеями весь земной шар опояшем…
Сержанту Закаблуку надоело постоянно пригибаться, прячась от вражеских снайперов, и он, расправив плечи, пошел на свой правый фланг по старой траншее, которая вилась по пшеничному полю. На душе у него было и радостно, и грустно. Радовался он тому, что получил письмо от отца, тоже солдата, который писал, что уже освобождает Румынию. А грустно оттого, что им пока не удалось овладеть Науместисом.