Чуть позже рядом опустился и Кощей, "прибравший", как он выражается, ненужного уже ганса. От напарника веяло спокойствием и удовлетворением, как от человека, хорошо сделавшего порученную ему работу. А ещё -- весельем. Но это волнами. Как будто увидел или услышал что-то на самом деле смешное и потом время от времени вспоминает и снова веселится...
Кощей...
Во вражьем тылу...
После... ну, скажем, прогулки...
Чувствуя, как по спине начинает пробирать морозец, Сергей повернулся к напарнику:
- Княже, а они тебя о чём спрашивали?
Кощей рассказал. И не просто рассказал -- он устроил целое представление в лицах! И слушая его, Гусев думал, что в мирное время, если напарник решит пожить среди людов, его с удовольствием возьмут на радио. Или даже в театр. Потому что -- талант!
Сергей слушал, а его воображение, на бедность которого майор никогда не жаловался, послушно рисовало одну картину за другой.
Вот напарник в своей ношеной-переношеной выгоревшей до белизны форме без знаков различия и даже без звёздочки на пилотке, на вопрос: "Кто ты?" - гордо отвечающий: "Кощей, князь ночной!"
Или того хлеще: разговор с комдивом (в том, что князь не ошибся и вручил "подарок" именно комдиву, Гусев не сомневался: знаки различия -- и свои, советские, и немецкие, и даже румынские -- напарник знал на "отлично"), неверяще глядящим на карту и вопрошающим:
"Ты где это взял?"
"Майор дал", - что было совершенной правдой.
"Какой майор?"
"Этот... - валял дурака Кощей. - Го-су-дарст-вен-ной бе-зо-пасности который! Во!"
"А сам он где?"
"Кто?"
"Майор. Государственной безопасности".
Тут Кощей вертит головой по сторонам, после чего тычет пальцем в одну из стен: "Там!.."
Если добавить сюда, что это только в пересказе напарник обошёлся без словечек на древнерусском*, а тогда наверняка вставлял их через слово, а то, может, и чаще, картина получалась вообще... эта... в общем, та ещё. И Сергею очень хотелось бы знать, в каком виде это донесёт до Командира молва...
*Русский народ был всегда! Просто в древние времена назывался по-другому.
Когда Кощей умолк, они опять грелись на солнце, и теперь Гусев думал уже о том, куда податься следующей ночью. На север? Можно, конечно, вот только хрен знает, как далеко успела уползти ударная группировка и сколько времени придётся её догонять. На юг? Там они уже были. Разве что к дороге выйти, чтобы напарник там косточек навтыкал. На восток нельзя. Пока. Рано потому что -- Командир просил не меньше двух дней, но лучше пять. И получается? Запад?
А что? И своим -- тем, кто в кольце -- помочь можно, и они думать будут, что князь с Серёгой в их районе околачивались. А если захотят подробностей -- отсылать к Командиру. На него где сядешь, там и слезешь.
Покрутив мысль так и сяк и не найдя больших недостатков, майор поделился ею с напарником. Добавив, что по его, Гусева, скромному мнению, чем меньше тех, кто знает об умении князя быстро перемещаться на большие расстояния, тем лучше. Кощей, внимательно его выслушав (он Сергея всегда слушал внимательно. Даже очень), недолго подумал и согласился. И как только верхний край солнца скрылся за горизонтом, они двинулись в путь...
Вообще, по мнению Гусева, это походило на ту самую знаменитую стрельбу из пушки по воробьям. Причём не мелкой дробью, а ядрами. Или, правильнее, ядром. Их с князем парой. При этом пушка -- приказ любимого командования, а воробьи -- подразделения противника, обеспечивающие фланги полосы прорыва. Почему воробьи? Да потому что нет у них ни хрена, кроме них самих! Ни складов, ни тяжёлой артиллерии, ни-че-го! Всё где-то там, в тылу, стоит в очереди на проезд по единственной приличной дороге. Вот через пару-тройку дней, когда они обрастут жирком...
А пока Кощей с Гусевым пошли зигзагом: подскочили к линии фронта, устроили там "весёлую жизнь" гансам -- и назад. Потом опять подскочили...
И всё это -- постепенно смещаясь к северу. На Полночь, как говорит напарник. Особо не... хм, не зверели, что ли? В смысле, в одном месте больше взвода не вырезали -- и время, и... время. Раз уж с жирными целями туго, то хоть ужаса на как можно больше гансов нагнать.
Правда, в одном месте от этого правила отступили. Там рядом расположились рота* двухсантиметровых зениток и батарея восьмисантиметровых миномётов. Майор, которому немецкая пехтура уже поперёк горла стояла, аж прослезился...
*Это не опечатка! Flak 38 сводились именно в роты, а не в батареи.