— Матвеева знаешь?
— Быньдю? А как же… Он меня от голодной смерти спас. Поверишь, Макар… Макар…
— Терентьевич, — подсказал свое отчество Носик. — Он наш человек.
— Свой в доску!
— Ты потише, — метнув глазами в сторону, предупредил Носик, — нам, кажется, уже пора. Клавочка! Счет!
— Плачу я. Грошами плачу, — пьяно подмигнул Виктор собутыльнику и вытащил из кармана толстую пачку денег.
— Спрячь, жалеть потом будешь, — подзадорил его Носик.
— Ну нет, знай наших, плачу я! Точка! Клавочка! — крикнул Виктор.
Вошла официантка.
— На сколько ты нас обсчитала? — пошутил Носик.
— Девяносто три рубля.
— Получите, — Виктор бросил на стол сотню. — Сдачи не надо, — и подмигнул официантке.
Они вышли на улицу. Носик отвел Виктора подальше от столовой куда-то в темный угол и, пожимая своей потной рукой руку Виктора, спросил:
— Значит, союз бывших э… узников?
— На всю жизнь, Макар… Макар… — Виктор покачнулся вперед, норовя обнять Носика.
Тот отступил, уклоняясь от объятий, подсказал:
— Я — Терентьевич… Ну так, милок, топай домой. Уже время, и чтоб без шума…
— Факт, Терентьевич, за меня будь спокоен!
Носик отпустил руку Виктора, увидев, что кто-то идет в их сторону, и поспешно, переваливаясь тучным телом, скрылся в переулке, а Виктор, с трудом держась на ногах, поплелся в общежитие.
В комнате никого не было. Он сбросил с себя ватник, грохнулся на диван. В голове шумело, хотелось куда-то идти, что-то делать. Виктор поднялся, вышел в коридор, сбежал по лестнице и отворил дверь в красный уголок. Там было человек десять ребят, каждый развлекался по-разному: одни играли в шашки, другие уткнулись в газеты. У знакомого врубмашиниста Виктор спросил:
— Куда девался народ из нашей комнаты?
— Не знаю, может ушли на концерт, сегодня во дворце выступают артисты.
— А вам здесь не скучно? Хотите, я вас развеселю, спою вам что-нибудь. Ну, чего уставились? У меня когда-то получалось неплохо.
— Давай, Виктор, крой! — обрадовался знакомый врубмашинист. — Песня — хорошая штука. Если можешь, «Степь да степь кругом», страсть как люблю.
— Понятно, это можно, — сказал Виктор и занял место в конце длинного стола, покрытого бархатной скатертью, на которой были разложены в беспорядке газеты и журналы. Откашлялся, обвел глазами ребят и запел проникновенно, задушевно и легко.
Кто-то попытался вторить Виктору, но на него зашикали. Песня привлекала все новых и новых слушателей. Виталий Горобкин, руководитель оркестра народных инструментов, заглянув в красный уголок и увидев, что Несветов, с которым он разбирал завал в штреке, поет, побежал в комнату, возвратился с гитарой и ловко стал аккомпанировать ему Когда Виктор кончил петь, кто-то из ребят попросил:
— Нельзя ли «Шахтерский вальс»?
— А чего же, можно, — согласился Виктор и обратился к Виталию: — Поддержишь?
Тот кивнул головой.
— Какой такой вальс, давай «По тундре»! — раздался требовательный голос.
— Это кому же захотелось? — спросил Виктор и грузно навалился всем телом на стол, злобно всматриваясь в лица.
— Положим, мне, — вызывающе бросил Сопронкин и добавил: — A-а, струсил!
— Это кто, я?
— Известное дело — ты.
— Начинай! — властно потребовал Виктор.
— Чего орешь? За мной дело не станет, — Сопронкин заглотнул воздух и фальшиво вывел:
Виктор шагнул к поющему, встряхнул его с силой за плечо:
— Парень, закрой скворешню и послушай, как надо.
Вокруг засмеялись. Виктор запел. Легко и плавно разлетелись слова блатной песни. Кто-то возмутился:
— Безобразие, это же блатная песня…
Сопронкин и еще несколько человек начали подтягивать Виктору невпопад.
— Довольно! — крикнул Виталий Горобкин. — Прекратите!
Но Виктор продолжал с каким-то злобным остервенением. И не окончил, осекся. В дверях стояла Люся, а сзади нее Маша Литовская, Волохов, Леня.
Виктор так и застыл, полуоткрыв рот.
Люся подошла к нему:
— Неужели не стыдно петь эту гадость?
Виктор поднял голову, и сердце его внезапно заколотилось: он увидел бесконечную голубизну ее глаз, таких близких и дорогих и вместе с тем далеких и недоступных. Да, да, недоступных! Если бы не было всего того, что с ним произошло, эти глаза смотрели бы иначе, они осветили бы всю его жизнь. А теперь…
Люся, казалось, поняла все, о чем так мучительно сейчас думал Виктор, но пересилить своей неприязни к нему не могла. «Вот он какой? А я-то думала, что переменился…».