— Правильно, — раздалось со всех сторон.
Глебов позвонил карандашом о графин и сказал:
— Поступило, товарищи, предложение, чтобы вместе с Несветовым обсудить и поведение Сопронкина. Кто за? — спросил Глебов и, увидев лес рук, констатировал: — Единогласно… Товарищ Сопронкин, пройдите сюда, — и он указал на свободный стул подле Виктора.
— Это кого же судить? — выкрикнул Сопронкин. — Меня, потерпевшего?.. Не выйдет! Я буду жаловаться! Я сам на Несветова в суд подам! У меня коленки сбитые…
— Перестаньте кричать, Сопронкин, и идите сюда, — настаивал Глебов.
— Захочу — совсем уйду, и ничего вы мне не сделаете, у вас нет права меня задерживать.
— Ты можешь уйти, Сопронкин, и никто тебя не будет силой держать, — вмешался Евсеев. — Но мы все равно будем тебя судить.
— Можете, если имеете право, а я пошел! — выкрикнул Сопронкин и торопливо выбежал за дверь.
— В связи с тем, что Сопронкин, проявляя неуважение к собранию, ушел, есть предложение обсудить его заочно. Кто за?.. Единогласно.
Собрание продолжалось. Теперь выступающие большей частью обрушивались на Сопронкина. Народ любит справедливость, а подстрекатели самые несправедливые люди. Ехидство и трусость — их отличительные черты. Они любят провоцировать других, чтобы, оказавшись в стороне, потирать потом руки от удовольствия. Так хотел сделать и Сопронкин, но его вовремя осадили… Это можно было назвать экскурсом ораторов в «теорию о подстрекательстве» (ибо во всяком суде не обходится без того, чтобы не коснулись теории).
— Поздно мы разглядели Сопронкина, — говорила Маша Литовская. — Помню такой случай. Забурился электровоз. Все, кто были поблизости, бросились помогать, а Сопронкин, стоя в стороне, подтрунивал: «Вкалывай, ребята! Работа дураков любит». Прогнали мы его подальше, и на этом дело забылось. А нужно было взять этот случай и обсудить на собрании.
Евсеев не изменил своего прежнего мнения о работе Виктора, но за пьянку с «получки» покритиковал.
— Это ж было при капиталистах, когда шахтеру только и радости, что выпить, а нынче? Хочешь — учись, хочешь — женись, хочешь — играй в футбол… — он вздохнул, и большинство участников собрания поняли, отчего: Евсеев был ярым болельщиком, которому в молодости не довелось играть. — О Сопронкине могу сказать — лодырь. Да вы и сами его знаете. И как его выправить, ума не приложу. Может, в порядке дисциплинарного взыскания перевести его на некоторое время канавки чистить? Как вы думаете, ребята?
— Правильно, перевести, — подтвердили голоса.
Виктор ждал сурового наказания. Еще в начале прений кто-то предложил объявить ему выговор. Он не поверил этому. Но выходит и Евсеев был того же мнения. А что скажут остальные? Виктор готов был принять любое наказание, кроме увольнения. Здесь Люся, здесь товарищи, строгие, но правильные — это показывало собрание. Но почему молчит Люся? Ее мнение для него — все. И хотя он не думал, что она может выступить иначе, чем другие, ему было тревожно и боязно.
— Слово предоставляется Лене Соколу.
По залу пробежало оживление, и Виктор отвлекся от своих мыслей. Леню знали как оратора с перцем, поэтому одно его появление на трибуне уже расположило к нему слушателей, и оживление сразу же сменилось внимательной тишиной.
— Позавчера мы собрались на заседание комитета комсомола, — серьезно начал он. — Собирались быстрее, чем наша пожарная команда… на базар. Думал, что такое стряслось. А оказывается — культмассовая работа. Зачем было так торопиться? А затем, что товарищ Глебов надеялся все исправить одним заседанием. «Неcветова выселим из образцового общежития и будет порядок», — решил он. Но, если разобраться, причина меньше всего в Несветове. С точки зрения диалектики то, что случилось в красном уголке — это следствие. А в чем же тогда причина? А? Совет красного уголка был? А сейчас? Распался. Воспитатель уволился, а нового никак не подберут. Члены совета рассеялись. Нет. Вру. Есть один — мой лучший друг Сергей Волохов. Кстати, он в уголок не ходит потому, что спать от скуки удобнее дома, в кровати.