— Поедем домой на праздник.
— А работа?
— Отпросишься дня на три.
— А самодеятельность? Ведь у нас сегодня концерт.
— Никаких концертов! Надоело мне это. С ним там видишься, — крикнул Скульский и запустил руки в карманы светлого макинтоша.
— Надоело? — Люся обернулась назад и, когда он поравнялся с ней, раздельно произнесла: — Можешь ехать туда, откуда прибыл.
Скульский отшатнулся, словно от пощечины.
— Но, Люсик, вот письмо от твоей мамы. Она тоже просит… — и умоляюще заглянул девушке в глаза.
— Дай письмо, — Люся взяла белый конверт, распечатала и на ходу стала читать.
— О каком вечере пишет мама?
— Понимаешь, Люсик, — наклонился Скульский к самому уху и словно по секрету начал скороговоркой, захлебываясь: — У нас соберется интересная компания. Папа пригласил профессора из института и одного видного работника областного масштаба…
— А еще кто пожалует на этот вечер? — перебила его Люся и подумала: «Неужели Виктор был прав?»
— Еще обещал быть начальник отдела из научно-исследовательского института.
— Все старички, наверное?
— Да-а, — радостно подтвердил Скульский. — Когда ты с ними познакомишься, то увидишь, что это почтеннейшие люди. И представь, мы мило проведем время, ты сыграешь на пианино, споешь.
— Нам с тобой, Олег, это не совсем подходящая компания.
— Согласен, отчасти скучновато будет, но зато потом будет весело.
— Как это? Не понимаю.
— Когда не понимают, обычно соглашаются.
— Но я в таких случаях всегда спрашиваю.
— Хорошо, — мягко сказал Скульский. — Объясняю. Наша жизнь в некотором роде напоминает одежду, у которой лицо прекрасно, а изнанка неприглядна. И люди либо добиваются лучшего, либо мирятся с худшим. Но я тебе обещаю, Люсик, что ты не узнаешь изнанку.
— Опять не понимаю, — вздернула, плечами Люся. — Если можешь — говори яснее.
— Допустим, Люсик, в одно утро, прекрасное, конечно, ты просыпаешься и видишь сегодня, которое уже не похоже на вчера. Ты уже не десятник вентиляции где-то на шахте, в дыре, а научный сотрудник института. Как в сказке.
— И кто же этот волшебник, что перенесет меня в институт?
— Один из тех, кто будет на вечере.
— Вот теперь все ясно, — подавляя насмешку, чтобы дать ему выговориться до конца, заметила Люся, а про себя подумала: «Да, Виктор прав», но, чтобы убедиться лишний раз, спросила: — Тот профессор, что приглашен на вечер, наверное, будет в комиссии, перед которой ты должен защищать диплом, а потом он походатайствует, чтобы ты остался на кафедре, а потом он будет помогать тебе продвигать диссертацию, так?
— Не совсем, Люсик, не совсем. Ты рассуждаешь, как бы тебе сказать, несколько примитивно, — с сожалением определил Скульский. — Но теперь тебе, надеюсь, понятно, что не ехать нельзя?
Люся замедлила шаг, ее ошеломил циничный разговор.
— Никуда я не поеду!
— Почему же, Люсик? И что я твоей маме скажу?
— Я ей обо всем напишу сама, а в выходной после Первого мая съезжу домой.
— Да, но все остальное, о чем я говорил…
— Если тебе необходима протекция, встречайся, подхалимничай… Мне ничего этого не нужно. А вот как тебе не стыдно! — Люся остановилась, приподняла голову и увидела будто впервые покрасневший приплюснутый кончик носа на расстроенном лице Скульского. — Как тебе не стыдно — повторила она. — Ты только что толковал мне о жизни, как о какой-нибудь дамской кофте, у которой красивая лицевая сторона и неприглядная изнанка. А о своем лице ты подумал? Есть оно у тебя? С виду ты комсомолец, будущий инженер. А на самом деле — у тебя все наизнанку. Ты лучшую шахту называешь «дырой».
— Брось, Люся, это одни красивые слова, — вскинул голову Скульский. — И ты в них не веришь. Так не поедешь со мной?
— Нет.
— Хорошо же. Я уезжаю один, а ты иди, наигрывай своему «певцу». Посмотрим еще, какую он тебе песенку пропоет…
Люся резко повернулась и быстро пошла в сторону общежития.
Скульский остался на месте, не зная, что ему делать: уезжать или остаться.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Во Дворец культуры Виктор примчался перед самым началом концерта. Одновременно с ним появились запыхавшиеся Леня и Волохов, которые, дожидаясь Виктора, сами чуть было не опоздали. Все участники самодеятельности были уже в сборе.
— Что же вы так поздно? — упрекнула их взволнованная Люся.
— Почему? — удивился Леня. — Без пяти восемь, точно в срок, меньше волноваться придется.