Он приблизился вплотную к Виктору и прошипел.
— Быньдя тебя просит, Красавчик. Не приказывает, а просит.
Виктор прищурился (только так можно было выдержать взгляд этого человека) и согласился.
— Вообще-то я плохо играю в карты, — бросил он как можно безразличнее. — Но раз ты просишь…
На этом инцидент был исчерпан. Но он не прошел бесследно. Виктор с тех пор получил кличку Красавчик и был, что называется, признан Быньдей. Однако в число его приятелей, которые днями резались в карты, он не вошел. Еще раньше там он познакомился с Фиксатым, а после стычки с Быньдей они подружились. Теперь Виктор не нуждался еще в ком-то другом. Зато Быньдя нуждался. У него были приятели, но не было друзей, и он старался сблизиться с Виктором. В некотором роде это ему удалось. Когда речь заходила о Донбассе, у них оказывалось много общего. Вспоминали свой город, мечтали возвратиться туда снова. Недолго Быньдя продолжал жить бездельником. Как-то он сказал Виктору:
— Хватит ломать комедию, надоело. Так можно разучиться шоферить, а эта профессия нужная для нашего брата. Иду трудиться.
И он стал работать шофером, по своей специальности.
Потом Быньдю перевели в другую колонию.
И вот сегодня судьба снова столкнула его с этим человеком. В буфете Виктор попытался вызвать Быньдю на откровенность, хотел узнать, как он теперь живет, но из этого ничего не вышло. Быньдя о себе ничего не рассказывал, кроме того, что он уже с полгода как освободился из заключения и работает шофером в угольном тресте. Казалось бы, нечего его опасаться…
Опьянение постепенно проходило. Виктор не слеша брел по шахтной улице, пытаясь разобраться в сбивчивых невеселых мыслях. Неожиданно он очутился у Дворца культуры. Легкие колонны красивого здания белели в темноте, от окон протянулись световые дорожки. «Как хорошо, наверное, там сейчас, — подумал Виктор, выходя на освещенное место. — Нет, нет, туда мне нельзя в таком наряде», — спохватился он, шарахнулся в темноту и побрел обратно. Под ногами хрустел тонкий ледок, тянул свежий северный ветер. В окнах домов гасли огни. Шахтерский поселок погружался в сон и тишину. И только где-то вдали тонко звенел бесконечной монотонной песней вентилятор и время от времени гудел маневровый паровоз. Виктор возвращался в общежитие усталый от ходьбы и тяжелых дум.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Виктор жил впроголодь. На двадцать пять рублей, полученных от Быньди, он протянул несколько дней. Сегодня утром был истрачен последний рубль. С работы возвратился уставший и голодный. Выпил два стакана воды, но голод не проходил. В фуфайке нашлось несколько монет, которые он тут же сосчитал: двадцать восемь копеек. «Не идти же с таким капиталом в столовую», — рассудил Виктор и от досады поддел ногой стул. Кругом затарахтело. Виктор испуганно прислушался. В коридоре раздались чьи-то шаги. Он быстро поднял стул, поставил его к столу. Шаги удалились. Осторожно ступая, Виктор подошел к своей кровати и, не раздеваясь, упал на нее. В голове слегка кружилось, ноги и руки зудели, болела шея: в шахте приходилось все время нагибаться, чтобы не удариться головой о кровлю. Виктор неподвижно лежал на спине с закрытыми глазами. Зыбилась пугливая дремота, когда окружающее чувствуется, но отношение к нему безразлично. Кто-то появился в комнате, скрипнул дверцей шифоньера, грохнул стулом, вышел, снова вошел.
— Отдыхаешь? — услышал он чей-то голос и забыл о нем. — Работал сегодня?
«Это, наверное, Леня».
— Устал на работе?
«Конечно, устал, и не только от работы». Больше никто его не беспокоил, все затихло, и он начал проваливаться куда-то вниз.
Леня Сокол, заходивший в общежитие, направился в столовую. Там он встретил Волохова, который уже заказал обед на двоих.
— Этот в комнате? — спросил Волохов.
— Лежит на кровати, похоже, спит; звал — не отвечает, сообщил Леня.
— Освободиться бы от него…
— Не понимаю тебя, Серега, боишься его, что ли?
— Это я-то боюсь? Да я его одной рукой в бараний рог скручу! Тоже сказал — «боюсь»… Просто не хочу с каторжником связываться.
— А ведь это не по-комсомольски, — упрекнул
Леня.
— Как он к людям относился, так и мы к нему.
— Ну, знаешь, это не оправдание… А заметил, Сергей, что он в столовую не ходит, где же питается?