— Так точно, товарищ капитан: всё проверить и установить связь с правым соседом, — ответил Андрей.
— С вами пойдет… — другим голосом, и уже не заикаясь, начал Батурин.
Перебивая его, из-за спины Андрея выступил Петр.
— Разрешите, товарищ капитан…
— …пойдет Чердынцев, — повышая голос, сказал Батурин.
— Товарищ капитан…
— Можете идти. — Но когда Петр повернулся вслед за Андреем уходить, капитан окликнул его: — Середа! — Петр остановился, снова поворачиваясь к нему. — Вы пойдете в другой раз.
Когда их шаги уже затихли за дверью блиндажа, Крутицкий с удивлением спросил:
— Почему вы отказали Середе?
Что-то вроде сожаления промелькнуло и тут же скрылось в глазах капитана, когда он поднял глаза на Крутицкого.
— Как вам объяснить… Здесь надо будет все посмотреть, точно сосчитать, ничего не пропустить. Вот когда надо будет… — Но так и не договорив, капитан Батурин стал ссыпать из ладони в карман бусы, склонив побледневшее лицо и слушая, как они стучат друг о дружку.
Отпустив Крутицкого, капитан Батурин достал из планшета, развернул на столе свою карту и долго рассматривал ее. Рубцов с Чердынцевым должны были вернуться из разведки к ночи, но и без этого он, по ряду признаков, уже не сомневался, что отныне город с его улицами и переулками, с площадями, парками, вокзалами, цехами заводов и с каждым в отдельности домом становится фронтом. Войска, которые стянулись к нему со всего юго-запада, оказывались в черте смертельной угрозы и, став на оборону, нуждались в каком-то внутреннем обновлении. Разумеется, со всех точек зрения правильнее всего было бы заменить их свежими формированиями, но, судя по всему, у высшего командования пока не было необходимых резервов. Между тем переправы через Волгу уже оказались под ударами немецкой авиации. Теперь должен будет прибавиться к этому артогонь.
Капитан прислушался к шуму, донесшемуся из-за двери блиндажа. Разговаривали два голоса: мужской и женский. Нахмурившись, капитан подумал, что, должно быть, опять ординарец Василий завел с кем-нибудь из девушек роты шашни. По, прислушиваясь, он определил, что мужской голос принадлежал не Василию. Со старательным и чрезмерно твердым выговором русских слов он настойчиво допытывался у кого-то за дверью блиндажа:
— Ты мне говоришь не всю правду. Почему?
— Не могу я туда вернуться, — возражал вздрагивающий женский голос.
— Какой же, Ляля, у тебя… — мужской голос за дверью помолчал… — неуживчивый характер.
— Хорошо, если вы так говорите, я вернусь! — прерываясь, выкрикнул женский голос, и легкие быстрые шаги стали удаляться от двери.
— Ляля! — крикнул вдогонку мужской голос.
Дверь в блиндаж открылась, и с рукой на перевязи вошел Тиунов. Полуоборачиваясь к двери, он покачал головой в мерлушковой шапке:
— Такая маленькая, и такое упрямство.
— Ты где это пропадал, Хачим? — спросил капитан. — Я тебя уже давно жду.
— В первом взводе Сердюков опять запил, сукин сын, — не отвечая на его вопрос, сказал Тиунов.
— Из-за Клавы? — Капитан сделал движение к телефону, но Тиунов предупредил его.
— Не спеши. Она, конечно, виновата, но какой же он джигит, если из-за женщины совсем голову потерял? Сперва она ему закружила, а теперь за старшину взялась. Пришлось Сердюкова хорошенько пристыдить. От него я на переправу пошел.
— Мало тебе раненой руки, Хачим. Сам под бомбежку лезешь.
— Не может же, капитан, рота вторую неделю на одних консервах и на перловке сидеть. Сколько на переправе овец, капитан! Со всей степи согнали. Без корма и от бомбежки они все равно будут погибать. Только прикажи, капитан, Крутицкому быстрее поворачивать свой курдюк, и чабаны с радостью сколько угодно баранов отдадут. Ба-раш-ков, капитан, — Тиунов поцокал языком.
После разговора с капитаном Крутицкий вернулся с КП к себе в землянку, где он жил один, не считая ординарца Степанова, топчан которого стоял за перегородкой. По мнению Крутицкого, старшине, ответственному за все хозяйство роты, обязательно надо было иметь свою отдельную землянку, где мог бы стоять и сейф со всеми документами, который Крутицкий возил с собой в повозке.
— Степанов! — позвал он ординарца.
Степанов, маленький, весь заросший мохнатой бородой, вышел из-за перегородки.
— Никто не приходил? — спросил его Крутицкий.
— Нет, — ответил Степанов. Он был молчалив и двигался совсем бесшумно.
— На, почисть, — снимая китель, подал ему Крутицкий.
Степанов вышел из землянки, плюнул на щетку и с ожесточением заелозил ею по кителю. Он считал желание старшины роты держать при себе ординарца блажью, а для себя это занятие постыдным. И в роте уже посмеивались над ним, пеняя в глаза, что он отсиживается под крылышком старшины от войны.
Думая об этом и все больше расстраиваясь, он достал из кармана кителя пачку папирос, которые курил старшина, и, взяв одну, закурил. Накурившись, вернулся в землянку, держа перед собой за концы плечиков китель.
— Опять брал папиросы? — потянув в себя воздух, спросил Крутицкий.
Не ответив, Степанов прошел за перегородку. «Нет, обязательно нужно его заменить. Заелся», — посмотрев ему вслед, подумал Крутицкий.
Обвязав шею полотенцем и сев к столу, он придвинул к себе зеркало на ножке и стал бриться. Намыливаясь щеточкой, рассматривал себя в зеркале, надувая то одну, то другую щеку. Побрившись и смочив лицо одеколоном, надел китель и написал в Арзамас жене письмо, а потом открыл сейф, достал из него бутылку, колбасу, продолговатые и круглые банки с консервами, раскладывая все это на столе. Окинув взглядом стол, подумал, что Клава, которая обещала вскоре к нему прийти, будет довольна. Она любила поесть. Вспомнив, он опять открыл сейф и достал из него лимон.
Он не сразу услышал, как легкие быстрые шаги прошелестели от порога, и обернулся, когда они уже остановились у него за спиной.
— Клавочка, вы? — Она стояла перед ним, смиренно опустив ресницы и теребя в пальцах стебелек полыни. — А я, признаться, уже грешил на вас, думая, что вы не придете.
— Глупости, — усаживаясь на ящик из-под консервов, она поправила на коленях складки юбки. — Откуда у вас такое воображение?
— Что вы будете кушать? — он придвинул к ней столик, наблюдая за тем, какое это произведет на нее впечатление.
— О! — только и сказала она и, не заставляя себя ждать, придвигаясь к столу, деловито зазвенела баночками, вилками и ножами. Ее полные руки мелькали над столом, открывая консервы, нарезывая колбасу, намазывая на хлеб масло. Крутицкий, наблюдая за нею сквозь облако табачного дыма и сбивая с папиросы ногтем пепел, говорил:
— Старшина, конечно, не командир роты, а без него тоже ни полшага. Боеприпасы подвезти — он, раненые — на его шее, кроме того, всю роту одень, обуй и три раза в день накорми.
— Да, — с полным ртом невнятно сказала Клава.
— Выпьемте, Клава, за любовь. — Крутицкий налил из бутылки в стаканы вино и поднял свой стакан: — Между прочим, это портвейн.
— За любовь? — задумчиво переспросила Клава. — За нее можно выпить.
Чуть сдвинув брови, она медленно выпила из стакана все вино и, достав платочек из рукава гимнастерки, тщательно вытерла им губы.
— Вот это по-фронтовому, — похвалил Крутицкий. Придвигаясь к ней, он положил ей руку на плечо.
— Фу, какой вы надушенный, — отодвигаясь от него, сказала Клава. — Не уважаю, когда мужчины душатся.
— Клава, — низким голосом сказал Крутицкий.
— Мне уже пора, — вставая, сказала Клава. Желтые искорки вспыхнули у нее в глазах. — Меня могут хватиться.
— Скажете, вас вызвал старшина для уточнения списка выбывших из состава роты.