Наконец, не в силах бороться с нарастающей паникой, он заперся в своей каюте. Дрожащими руками налил рому. Первая кружка обожгла горло, вторая притупила чувства, третья… Не помогало. Он опрокинул их несколько, пытаясь затопить в алкоголе этот назойливый, леденящий душу страх. Вокруг было тихо. Слишком тихо. Лишь привычный скрип корабля да плеск волн за бортом.
«Вроде у меня вышло», — отчаянно попытался убедить себя капитан.
И в этот миг, будто в ответ на его робкую надежду, из самого мрака, из угла каюты, куда не достигал свет масляной лампы, донёсся насмешливый, сладкий и смертельно опасный голос.
— Моро-Моро, как же ты предсказуем.
Капитан застыл, словно обращённый в камень. Кружка выскользнула из одеревеневших пальцев и с глухим стуком покатилась по полу. Он медленно, с трудом повернул голову.
Филипп де Нуармон сидел в его собственном кресле, закинув ногу на ногу. Он выглядел свежим и отдохнувшим, словно только что вернулся с прогулки, а не пробудился от дневного сна. На его губах играла та самая, знакомая до боли усмешка.
— Бежать, как крыса, при свете дня, — продолжил вампир мягким тоном, каким говорят с непослушным ребёнком. — Оставить своего самого ценного союзника на необитаемом острове. Это банально, мой дорогой капитан. Практически клише. Я ожидал большего.
— Как?! — единственное, что смог выдавить из себя Моро, горло его сжалось.
— О, это просто, — Филипп лениво подбросил кость и поймал её. — Я не пошёл в джунгли. Я просто поговорил с нашими пленными. Объяснил, что у тебя, мой дорогой Мартин, для них был приготовлен лишь короткий путь на дно моря. Я предложил альтернативу. Один из них, тот, что побойчее, оказался моего роста и сложения. Я подарил ему свой камзол. Немного припасов, оружие, мешочек монет — сущие пустяки. — Филипп презрительно махнул рукой. — И знаешь, что они выбрали? Шанс выжить на необитаемом острове с полным карманом золота, вместо верной смерти в чреве вонючего корабля. Пока ты строил глазки горизонту и отдавал приказы, я уже спал в самом безопасном месте на этом корабле. В трюме, между бочками с твоим драгоценным золотом. Темно, уютно. И, что важнее всего, — совершенно неожиданно для тебя.
Он встал и сделал шаг вперёд, из тени. Его глаза в полумраке каюты горели холодным дьявольским огнём. Филипп покачал головой, и в его взгляде вспыхнуло неподдельное любопытство, смешанное с брезгливостью.
— Но знаешь, что поражает меня больше всего? Не мой план. А твоё поистине феноменальное умение проигрывать. У тебя было всё! Всё, о чём может мечтать смертный! Договор, который я, между прочим, свято соблюдал. Карта, что привела нас к несметным богатствам. Корабль, верная команда, детальный план... И ты ухитрился всё это потерять в один день. В один миг!
Он шагнул ближе, впиваясь в Моро взглядом, полным холодного недоумения.
— Что это было, Мартин? Это слепая, самоубийственная жадность, что застила глаза? Или просто глупость, столь глубокая, что её и не описать? А может, тобой двигал страх? Животный, панический страх перед тенью, которая когда-нибудь может постучаться в твою дверь?
Филипп выжидающе замолчал, словно в самом деле надеясь на ответ.
— Что за болезнь заставляет смертного, держащего в руках весь свой выигрыш, так глупо, так по-детски жадно, швырнуть его в огонь, лишь бы никто другой не получил и горсти? Объясни мне, я искренне не понимаю. Что это было, Моро?
Моро отшатнулся, инстинктивно потянувшись к пистолету у пояса, но рука повисла в воздухе. Что-то холодное и стремительное, как удар кобры, сдавило его горло и с хрустом разорвало ему шею.
Последнее, что увидел Мартин Моро, был безразличный, почти скучающий взгляд де Нуармона. Не было ни гнева, ни злорадства. Лишь утомительная необходимость, как прихлопнуть надоевшего комара.
Часть 8 Эпилог
Гавр, 1724 год
Таверна «Старый компас» притаилась в портовой части города, где мощёные улицы пахли солью, рыбой и дёгтем. Низкие потолки, закопчённые балки, столы из тёмного дуба, истёртые тысячами локтей и кружек. За окнами сгущалась ноябрьская тьма, а внутри потрескивал камин, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные картами и гарпунами.
У углового столика, подальше от шумной компании моряков, сидели двое. Один — молодой картограф лет двадцати пяти, с въевшимися в пальцы пятнами чернил. Его глаза пьяно блестели.