Традиции
– Это всего лишь традиции! Суеверия! – Йонуц прекрасно понимал, что говорить нужно мягко, спокойно, как подобает его священному сану, но даже у него уже сдавали нервы и голос срывался с ровного на эту нервность. С самого своего назначения в эту гиблую деревеньку, Йонуц твердил одно и то же – местные крестьяне кивали голова, соглашались, а потом… потом поступали по-своему и снова оскверняли могилы своих мертвецов, захороненных уже по-христиански. Крест над могилой не казался им надёжным. Они выкапывали по ночам тела, отрубали головы, вбивали колья в сердце и снова закапывали, навешав на крест, как в насмешку, множество оберегов, сплетённых из прутиков, шерсти и перьев.
Йонуц был послан сюда для того, чтобы прекратить издевательство над крестом и привести всех местных в истинное покорение новому веку, в котором мракобесия и суеверий не должно было существовать. Строго говоря, ещё лет десять назад, даже пять никому не было бы дела до того, как в маленькой деревеньке с труднопроизносимым названием относятся к своим мертвецам. Но тогда деревенька не отходила по договору перемирия, перекроившему мир, новым хозяевам, которые не собирались считаться с древностью и мерзостью пережитков.
Так и началась эта тяжёлая борьба. Сначала отправлялись предостережения, письма, и даже были получены какие-то ответы, написанные с диким ошибками. В письмах были заверения, что никто ничего дурного не совершает и совершать не будет, и не извольте беспокоиться!
Но вести неслись всё те же. Пришлось высылать человека. Йонуц был молод, энергичен и готов к войне с пережитками прошлого. За все эти качества он и был сослан в этот гибельный край на безнадежное дело.
– То, что вы делаете, богопротивно! Ваши взгляды уже устарели. Я понимаю, что в те тяжёлые годы, когда ваши предки только пришли сюда, им пришлось много воевать с природой и с соседними племенами… – вещал Йонуц. Он вдруг сделался снисходительным. Конечно, он понимает, да. Суеверия и традиции, да, предкам этих людей довелось жить тяжело, и эта тяжесть отпечаталась в поколениях. Но пора уже заканчивать, во имя всего благого! И Йонуц был уверен, что прав. Он прочитал про историю этой деревеньки, всё, что нашёл. Прочёл про упоминания голодных зим, когда умирало до половины деревеньки, и про набеги разбойников с Тракта, нечастых, но случавшихся – Тракт был далеко, и дезертиры среди своих же шаек иной раз налетали.
Но эти люди всё равно оставались здесь. Пусть так! Но они же должны были меняться?!
– Господин…– хрипло начал Дорин, поднимаясь со скамьи. Он огляделся на мгновение на всех, кто тут был. Мужчины, женщины, даже дети – та малая горстка, все сидели тихо, глядя на него, своего старосту, с уважением. – Господин, при всём нашем уважении к вам и к новому миру, что строится далеко от нас, мы просим оставить нас в покое. Вы ничего не знаете про наш край.
Йонуц раздражённо вздохнул. Ну вот опять! Наш край-наш край! Что за дикое упрямство? Эти люди всю жизнь верят в то, что мертвецы приходят из могил. И верили в это их предки. Но предкам извинительно, а людям нового времени нет.
– Послушайте, – Йонуц начал своё, привычное, въевшееся, – учёные уже давно доказали, что жизнь человека заканчивается тогда, когда умирает мозг. А это происходит через несколько минут после того, как его сердце останавливается. Человек не может умереть, а потом встать из могилы!
Он пытался не чувствовать раздражения, негоже было общаться так с заблудшими душами, но раздражение прорывалось против его воли. Две недели он твердил одно и тоже. Они спорили, потом соглашались. Когда он уже собирался уезжать – произошла смерть. И снова – выкопали, осквернили труп, потом крест. Значит, не усвоили, а соглашались, чтобы он уехал, и ведь почти провели!
– При всём уважении, – упрямился староста, – наука – это не всё.
Что он мог знать о науке? Чуть меньше чем ничего. Он и писал с ошибками, и читал весьма дурно, но держался ровно и с достоинством, потому что знал свою правоту, и потому что видел всё то, что учёные отрицали. Он видел как мёртвые брели домой, поднявшись из могил, как ныли под дверью и стучались в окна, как заглядывали через порог и в мутные стёкла, то воя, то плача, то угрожая, то умоляя впустить в дом.
Никто и не выходил ночью. Все знали – гиблое дело. Но запускали, бывало, да, сдуру. Очень трудно было устоять, когда твой близкий, которого ты проводил и с которым простился, жалобно плакал под дверью и просил впустить:
– Тут холодно, очень холодно…
Сдавались матери, потерявшие дочерей и дочери, оставшиеся без тепла матери; сдавались отцы и сыновья, братья и сёстры, мужья и жёны…