А утром оставались только кровавые ошмётки от этой жалости, разорванная глотка и плоть, и смерть велела копать новую могилу, копать быстро, чтобы новый убитый не пришёл из могилы.
Самое нелепое, что выяснили ещё те самые предки, которых Йонуц считал дремучими, так это то, что сначала требовалось именно захоронить тело как оно есть, а потом уже выкопать и рубить. В ином случае – мертвецы брели безголовые и порубленные. Сложный ритуал упокоения вплетал в себя элемент земли, как колыбели, грехи и тягость принимающей, потом отсечение головы, затем только множество обрядных фигурок из шерсти.
И всё равно бывало всякое. Боялись местные. Знали, что то, что приходит из могилы – им ещё подвластно, а вот то, что жило здесь до тех лет и поднимало из могилы – это куда сильнее. И нет у него людского имени, и образа людского тоже описать нельзя, а присутствие ощущается.
Бежать бы! По-хорошему бы бежать! Да только кто тогда будет границей стоять меж тем злом и людьми, которым в ином краю повезло родиться?
Такие чужаки как Йонуц и не знают, не уловили, что на каждом доме шерстяные узлы с перьями – это не красота, и не де какое-то суеверия. Это забор. Это он ещё в лесу не был, не видел, что там, по границе деревеньки прожжено, да кольями сделан забор…острия все в лес. А на каждом острие узелки заговоренные. И надо их менять – гниёт ткань, да та сила, что хоронится по лесу, прорваться всё же хочет.
А уедут они, так что же будет? со злом и всем что есть настоящее?
– Наука…– теперь и сам Йонуц жалеет, что заговорил о науке. Не всё она, наука, но что-то же значит?
Староста покладисто молчал. Ни он, ни жители не хотели быть враждебными, нет, ни в коем случае не преследовали они этой цели, не насмешничали над добрым, но таким наивным священником, не желали ему зла. Напротив, всё их желание было направлено на то, чтобы оставил он их в покое, чтобы не вмешивался в дело их, и шёл обратно, в свои владения, в свой привычный мир, и тем не вредил бы ни себе, ни им, под ногами мешаясь. Да так и случилось бы, сложилось бы верно, но только пришла смерть, пришлось применить знакомые, такие чужие меры для Йонуца, а как иначе? Не насмешками же продиктованы поступки их были, а из суровой и печальной необходимости! Надеялись, что обойдётся, ан нет, не обошлось – прознал священник!
Впрочем, какое дело спрячешь в деревеньке-то? Домом тут мало, две улицы складывают её и только – за час обернёшься по всей деревне, если быстро пойдёшь. Углядел Йонуц, прознал, вот и злится, проповедует. А оно что, от зла?
– Вы, господин, не мешайте нам, – вдруг вступает Бесник. Силы в нём много, а смысла в нём мало. Почуял, как глядит Йонуц на старосту, не стерпел, заступиться решил, – мы как жили, так и жить будем. Вам не мешаем, мешать не будем. А учить нас…
Бесник грозно оглядывает собравшихся, все кивают, нечего учить, нечего, они, быть может, и не умеют по-учёному, но всё же жизнь повидали, и предки их завещали настрого – выучили! Так что кто кого учить ещё способен – вопрос!
– Не будете! – мрачно обещает Йонуц. – Не будете! Были бы как прежде, под властью старого порядка, так никто бы и не поглядел бы на ваше мракобесие и невеждие! А тут уж как порядок пришёл, так извольте покориться.
– Новому закону? – гогочут из толпы, не понимают. Не от зла насмешничают, не от зла.
Староста одёргивает резко – неловко ему перед священником, страшно, знает он, что люди, которые добром не получают нужного, силой идут. Священник с места сымется, так что же? Солдат ожидать? Те не сколько порядок наводить будут, сколько буянить сами! Следи за ними ещё, да корми-пои, терпи! Нет уж, надо сговориться, добром сговориться.
А самим тише стать, осторожнее. Всем, кто мимо проезжает, кров давая, ни слова не говорить, не тени позволить проскочить! Пусть живут-ночуют. Пусть пьют-едят, а до дел им не будет ходу! Пусть и прикидываются добром, лекарями да ведающими силами. Сами справятся, как предки справлялись.
А пока добром надо, добром…
– ты не злись, господин, – ласково говорит староста, – мы же не от зла.
Йонуц вздыхает. Он и сам знает, что не от зла. Тепло его встретили, всем обеспечили, за стол посадили, кормили. Не злые ведь люди. И даже Бесник, что заступаться полез! Не от зла всё, а от безграмотности. Надо бы письмо в столицу написать, пусть образовывают новые свои земли, это и перед прежними их владельцами хорошо покажется, как укор, так и здесь полезно будет, прекратят свои бесчинства.
– Вы молитву читайте, – отвечает Йонуц, так рассудив про себя. Ему становится веселее. В самом деле, чего на людей раздражаться? Помочь им надо, и он тут для того! – Простым знаменем крёстным себя облачите, вот так…