Он показывает, затем проговаривает медленно и чётко самую верную молитву. Нарочно выбирает короткую – памятовать им трудно. Но стараются, повторяют вслух, и дети выговаривают, и женщины, и старики – все как один.
Невдомёк Йонуцу, что не верят тут в слова молитвы. Верят в силу традиции, да древних богов, что первыми были, ещё тогда, до креста, и так их предков далёких биться научили. Но спровадить гостя надобно, а до того – уважить, вот и стараются.
***
– Запрещаю, – предостерегает Йонуц. В этом и есть его упорство, в этом и всё его дело. Пусть отучаются!
Жители бы и не спросили дозволения, да спровадить гостя только одним способом можно, уважить, да покориться. Вот и посоветовались. Мёртвой Маришке уже всё едино. Староста поддерживает:
– Пусть своё отпоёт, мы даже уступим.
– Стеречь если станет? Как же нам выкопать-то…
– А он эту ночь стеречь станет. А мы на другую, – находится староста. Дело рискованное. Говорили предки – в первую же ночь, как покойник в землю ложится, надо его откопать, обезглавить, да всё нужное, сплетённое и заговорённое над могилой его повесить!
Но бывало, пропускали из-за морозов или дождей страшные первые ночи. Все без света сидели, на улицу и носа не казали, и даже самые сильные чуть со страху не поумирали – всю ночь в двери скреблись, да в окна, подвывало за окном, тени ходили. Выстаивали же!
А если уж видимость надо показать…
– А может он и сам учует, да поймёт нас, – Крина умная, она жизнь прожила, слово своё говорит очень редко, а всё же как молвит, так в цель!
– И то верно, верно! – подхватывают кругом. Дело кажется им выигрышным. Йонуц либо поверит им и оставит их, либо поверит в их традиции да обряды, не назовёт их больше языческими и неведеньем не отречёт.
Ну, стало быть, сговорились!
– Ступай, Ганка, к нему, – поучает староста. Ганка лёгкая, быстроногая, через пару лет в самый цвет войдёт и невестою станет, может в город захочет, а может с честью останется жить и хоронить здесь то зло, что в мир не пойдёт. Многие остаются. Нельзя просто так уехать, когда с детства видишь ты лики зла, против которого средства ещё не изобрели гордые люди.
Ганка кивает. Схватывает она быстро, через четверть часа уже стучится:
– Господин Йонуц! Господин! Там Маришка наша…того!
Йонуц торопится. Знает, что проводить надо молитвой. Невдомёк ему, что в этом краю за живых только молятся, да за то, чтоб мёртвые из земли не полезли. И тут не тот Бог уже слушает, а тот, что от природы идёт. Не обижают местные своего гостя, негоже это! Зачем обиду плодить, пусть едет в свои края, пусть гордится, а они поживут.
И других охранять как прежде будут.
Йонуц оглядывает всех с подозрением. Но нет, ничего, стоят, головы потупили, сговорились? Будь Йонуц чуть более смирным в душе своей, он бы решил, что странное это дело, когда все традиции вроде бы отвергают зараз, и всё его признают. Но не хотелось Йонуцу думать об этом, от того и решил он сразу: победили его слова, а значит и он, дурность и неведение!
Как не гордиться?
Провожают Маришку так, как Йонуцу привычно. Местные отмалчиваются, в руках себя держат, друг друга подталкивают, подпихивают, а молчат. Всё кончится. Он или поверит и не станет мешать, или поверит и уедет. Так и эдак – привычная жизнь.
– Напоминаю вам, что тело осквернять – великий грех! На крест вешать всякие колдовские штуки – грех! – Йонуц кажется сам себе значительным и горд собой за это. Они кивают, смотрят в пол, в землю, куда угодно, лишь бы не прочёл он в глазах их тоску.
Людей должны защищать, а тут ещё и препоны на это! Чем же так провинились, провиноватились?
– Нам сложно, – говорит Крина, – наши отцы так жили и матери, а до них их отцы и их матери, а ещё до них многие поколения, и так от первых людей, что писать и жить научились. Не держите зла на нас, господин Йонуц.
Крина умная. Говорит так, словно извиняется, а в глазах одно – когда ж уедет незваный-то?
Но не видит того Йонуц.
– Уж я прослежу, – обещает староста, а сам уже думает, что на небе и правда тучи собираются, кто знает – может разыграется непогода? Они-то привычные. Завтра ночью сделают то, что надо. А эту как-нибудь пронесёт.
Одна Ганка отличается от их мыслей. Она молода ещё и замыслы их ей неясны, не посвящают её. Держится она сердцем своим и добротой. Подходит последняя, в кулаке шерстяной комочек перевязанный.
– Это колдовство, – укоряет её Йонуц, – это грех. Недопустимо, Ганка!
Ганка не понимает. Для неё это привычное, никакое не греховное, напротив, весьма и весьма полезное! Но она не спорит, рука у неё мокрая от волнения и шерстяного тепла, она прячет руки, отирая их о платье.