Олег Николаевич сидел, опустив голову на руки. Сколько уже рассветов он встречал вот так.
Он взглянул на поселок у бухты. За эти годы здесь много прибавилось домиков. Промысел развивается, но полного счастья не было. Не было Марии. К тому же время от времени сердце сжимала другая тревога. Слишком уж спокойно после встречи с Хоганом идут дела в бухте Надежды. Уже трижды «Мария» и «Аляска» ходили в Нагасаки с полными трюмами груза. Японцы всегда встречали их как старых друзей и желанных торговцев. Кисуке Хоаси при последней встрече поразил китобоев, неожиданно заговорив по-русски.
— Где же вы научились нашему языку? — с нескрываемым удивлением спросил Лигов.
— Общение с вами позволило мне усвоить ваш великолепный язык, и я считаю себя поистине счастливым, что могу говорить с вами. — Кисуке Хоаси кланялся в пояс, улыбался и с присвистом втягивал воздух сквозь зубы, показывая тем самым свое восхищение и уважение к собеседникам.
Теперь Лигов и его друзья бывали в японском городе, смотрели, как японские мастера в своих каморках ловко плетут из волокон китового уса всякие шкатулки, делают кольца, надеваемые на шеи бакланов, чтобы они при ловле рыбы не могла ее проглотить…
И всегда Кисуке Хоаси, сопровождая китобоев, был любезен, много говорил. Но когда русские направлялись за город или в сторону военного порта, он сразу же настойчиво увлекал их в чайный домик. Китобои не обижались: японцы были хорошими покупателями и довольно гостеприимными хозяевами.
В последний раз, возвращаясь из Японии, Лигов по обыкновению зашел в Николаевск. Контр-адмирал встретил его словами:
— Ну, господа, правда побеждает, хотя и с опозданием.
Китобои смотрели на него вопросительно.
— Получена депеша от генерал-губернатора, — продолжав Козакевич, — Петербург посылает на Дальний Восток охранный военный корабль «Иртыш». Он будет патрулировать в наших охотских водах.
Китобои радостно переглянулись. Лигов облегченно вздохнул: браконьеры что-то подозрительно притихли. Значит, в столице о нас вспомнили.
— Если бы сами о себе не напоминали, — шевельнул седыми бровями Козакевич. — В этом не наша с вами заслуга, Олег Николаевич, а его — господина Северова.
— Какая там заслуга, — пожал плечами Алексей.
— И очень великая. — Козакевич постучал по привычке пальцами по столу. — У нас же привыкли на Европу оглядываться.
— Не понимаю, в чем дело? — сказал Лигов.
— Господин Северов написал в лондонскую газету «Таймс» статью о браконьерстве американских китобоев в здешних водах. Ну а англичане сейчас рады любому поводу, лишь бы побольше посрамить американцев. Так получилось и со статьей Алексея Ивановича. Ее напечатали, да с такими комментариями, что в Петербурге встревожились и вот решили послать к нам клипер.
— Великолепно, — вздохнул Лигов.
— Когда же он будет? — нетерпеливо спросил Северов.
— Очевидно, вы встретитесь с ним будущей осенью. — Козакевич помолчал. Выражение его лица изменилось. В глазах появилась печаль. Он достал из стала два пакета и протянул один Лигову, другой Алексею.
— От Марии! — воскликнул Олег Николаевич.
— И мне от сестры, — определил по почерку Алексей.
Они нетерпеливо вскрывали конверты, а Козакевич отошел к окну и, хмурясь, смотрел на крутые сопки, поднимавшиеся на противоположном берегу Амура. Ему трудно было сообщить китобоям печальную весть, которую он получил от Невельского. Пусть они сами узнают все из писем Марии.
Мария отняла пальцы от клавишей, и в гостиной замерли последние звуки вальса. В наступившей тишине было слышно, как барабанит в окна осенний дождь. Ветер бросал крупные капли в стекла.
Лампа замигала. Девушка подошла к столу, подкрутила фитиль. Свет стал ярче, ровнее. Мария посмотрела на отца. Старый адмирал, казалось, дремал в своем глубоком мягком кресле. Его седая голова была опущена на грудь, ноги закутаны теплым пледом.
Хотя в комнате было хорошо натоплено, уличная сырость все-таки проникала сюда. Мария поправила сползший с плеч пушистый платок, подошла к окну и долго смотрела на мокрую, поблескивающую в неверном свете уличного фонаря булыжную мостовую. Дождь все усиливался. По пустынной улице быстро прошел запоздалый прохожий, и снова она стала безлюдной и неприветливой.
Отец из-под бровей взглянул на дочь. По его глазам было видно, что старик не дремал. Под музыку шли думы, невеселые и однообразные, как осенний дождь.
Старый адмирал залюбовался дочерью. Она стояла, опершись рукой о подоконник, высокая, стройная. Вот и мать была такая же красавица, с такой же гордо вскинутой головой, тяжелой косой, с такими же вьющимися надо лбом волосами.