— Даже и не знаю, достану ли ее там нынче, — сказал Егорка, принимая футляр из Симкиных рук.
Матрена пьяно расхохоталась.
— Бе-да, подумайте! Ишь, беда! Дурак ты, Егорка, ой, дурак! На что все мужики дураки-то, а уж ты вдвое дурак! Иди-иди, ждали тебя! Может, морду разобьют, так умней станешь!
Егорка только губу прикусил, чтоб чего не сорвалось невзначай, и вытер слезы с Симкиных глаз, и вышел. Что еще оставалось!
Даже на окраине деревни было слышно, какая в трактире шла гульба. Все окна, все фонари вокруг ярко светились, будто пришел праздник… ах, кабы! Егорка пошел по тракту, ускоряя шаги — и тут скорее учуял, чем увидел, громадную темную фигуру в тени, горячую в ледяном вечере, остановившуюся, прислонясь к плетню — ожидающую?
— Лаврентий? — спросил Егорка пораженно, и фигура шагнула навстречу. — Ты чего тут делаешь?
— Да вот… Отнес бабам зайца-то, а псина забрехала на меня, — пробормотал Лаврентий с коротким странным смешком — и Егор почуял, как исходит от его тулупа сильный запах волчьей шерсти. — Башку ей прострелить, что ль? Аль как?
Егорке очень мешала темнота. Он взял Лаврентия за рукав и потянул к фонарю у водопоя. Лаврентий покорно пошел и под фонарем остановился — Егорка уже человечьим зрением увидел его растерянное лицо с кривой улыбочкой, непокрытую взлохмаченную голову и распахнутый тулуп. А тот жар — он исходил из-под тулупа, от сердца и еще от…
Егорку аж пот прошиб.
— Ты об нем поговорить желаешь? — спросил он тихо, и Лаврентий мигом понял и кивнул. — Покажь.
Лаврентий отстегнул от пояса ножны из толстой бычьей кожи и поднес к Егоровым глазам, но в руки не дал. Да Егору и в голову бы не пришло пытаться тронуть это руками. Никто из… таких, как Лаврентий, не стерпел бы такой выходки, верно…
Лаврентий же смотрел доверчиво, а в темных глазах его мерцали желтые волчьи огни.
— Чего это за нож, а? — спросил он, а тон обезоруживал напрочь. — Это ж не просто так, а?
«Чудный ты зверь, — подумал Егорка с нежностью. — Никак от Тихона подарок получил? И меня нашел, сообразил, что я помогу… Ишь, сердяга…» — а сказал вот что:
— Хороший это ножик, Лаврентий. Ты его береги, а я тебе ужо все расскажу. Только не сейчас — куда сейчас, коли ночь на дворе… Пес брешет да лошади жахаются оттого, что тулуп волчьим духом пахнет, ты его сними. Что услышишь, что увидишь — ничего не бойся. Оно не к худу, лес тебе зла не хочет.
Лаврентий ухмыльнулся, хлопнул Егора по плечу и ушел. Егор пару минут смотрел ему вслед: в повадке Лаврентия, в походке, в тревожной спине, в повороте и посадке головы всегда было немало от волка, теперь же…
Человечья плоть и две души. Зверь внутри. Зверь внутри — дело не редкое, редко — здоровый, чистый зверь. Ты дай своему зверю побегать по лесу, дай поохотиться — глядишь, все и наладится…
Помоги Государь…
Глава 8
Ох, как нынче вечером в трактире было нехорошо. Егорка ощутил это, едва войдя. Липко было — как паутина на лице — и едко. Едкий чад нехороших мыслей табачным дымом висел над людьми, царапал горло, ел глаза… Худо, худо…
Егорка сел в уголок в обнимку со скрипкой, прислушиваясь к голосам. Голоса тоже были нехороши — что-то в них прорезалось с болью, разламывая души, и вот-вот готово было прорезаться. И видеть эти ростки зла Егорка никак не хотел.
Дети Вакулича, даже Лешка, который любил околачиваться в трактире, слушать разговоры и петь песни, не появились. Староверов вообще почти не было. Зато гуляли едва ли не все мужики, работающие на Глызина. И водка просто рекой текла.
— Ну да что! — кричал изрядно уже подвыпивший Петруха, расплескивая водку из рюмки. — Пристал ко мне, как репей — мол, грех зверье стрелять, коль не ешь его! Грех, подумаешь! Во все времена пушного зверя стреляли! Не в овчинных же тулупах мадамам по паркетам щеголять, подумай!
— Совсем зарапортовался Вакулич-то! — согласился его сосед. — Зверье бить — грех, золото мыть — грех, лес рубить — и то грех, курам-то на смех! То отец Василий у него антихрист-то был, а теперь Федора Глызина антихристом кличет. Из ума выжил, не иначе…
— Да что его слушать, — ухмыльнулся Лука. — Делай, что надо — да и все. Ишь, зверья ему жалко! Да полно его в тайге-то, что жалеть-то его! Всяк злак на пользу человеку — вот и зверье…
— А тебя, Лука, что жалеть? — тихо спросил Егор. — Чего ты стоишь? Вот ежели б кто-нибудь твою шкуру за трешницу содрать пожелал? Чай, полно вас, таких, в деревне-то?
Мужики зашумели уже едва ли не хором.
— Ты, Егорка, говори, да не заговаривайся! — рявкнул Кузьма. — Удумал — человека с тварью ровнять!