Но в той фазе, когда личностный фактор отказался от постылой
роли. Никакой докучливости, просто узелок, который не сможет
развязать Ариадна. А когда у этой юной бляди (она же старая
шлюха) не получается что-то развязать — она разрезает.
Своего рода эстетика. Хотя на деле скучная, занудная
педантичность. Но в последний момент щелкает тумблер, загорается
лампочка в проявительной, и ты врубаешься, что будет через
мгновение. Но гордыня не позволит быть орудием судьбы, и тебе
удаётся разорвать цепь сюжета, чтобы тенеплёт добавил новый
штрих.
***
В этот кабак ты заходишь уже не один. Сформировался модуль,
состоящий из солянки теней причудливо переплетшихся и реальных
моделей и обретших микшированную теневую плоть. Достаточно
светло, и недостаточно накурено, чтобы можно было дышать, но
нельзя было расслабиться. На постаменте стоит отпечатанная с
диапозитива виденной на днях бибизика Бонда, Джеймса Бонда.
Вдоволь наигравшись с ней, по задуманному витку фабулы ты
переключаешь своё дерзкое и вызывающее внимание на пухлого пенсна,
сидящего в углу у бильярдного стола. Ты подкатываешь к нему
и нагло предлагаешь сыграть партию на вызывающих условиях
пари. Модуль пытается тебя отговорить, утащить на улицу,
успокоить. Но фрагмент не терпит отлагательств. И он
соглашается. Опустив взгляд, ты находишь зубочистку кия и ромб,
выставленный на поле цвета денег вишнёвыми косточками. Делаешь
мощный разбой, и одна, украшенная обрывком недообсосанного куска
красной мякоти косточка закатывается в лунку заячьей норы.
Торжествуя, ты делаешь второй удар, но в момент страйка
вспоминаешь, что твоим условием выигрыша было победить всухую.
Это отвлекает тебя, как кнопка на стуле, и косточка пролетает
в борт. Ты начинаешь паниковать, потому что условием
проигрыша было отсечение пальца и пытаешься смотаться, но роняешь
с ноги почему-то серую балетную чешку, о чём вспоминаешь уже
в дверях, и дрожа от адреналина возвращаешься за ней.
Добродушно похохатывая, пухлый пенсн подаёт её тебе со словом
«пожалуйста», и возвращается к прерванному разговору с тенью.
До чего тактичными бывают порождения тенеплёта.
***
Её лицо, за которым ты гонялся по всей паутине, теперь висит в
воздухе прямо перед тобой. Оно пронзительно красиво. В нём есть
всё, что может вызвать покалывание под ребрами. В нём есть
грязь и есть свет. Оно чисто и прекрасно, естественно и
непорочно, как у небесной ласточки. В нём кроется лукавая усмешка,
сквозь черты господни проглядывают черты князя. Оно лучится
чёрным светом похоти. Оно горит синим огнём распутства. И
оно ждёт своего часа, а на будильнике тикают последние таки.
И ты не можешь пошевелиться, у тебя вообще нет тела. Ты не
можешь даже закричать, ни мысленно, ни в сорванный голос.
Ветер отбрасывает волосы с её нежных розовеющих щёк категории
«кровь с молоком» и начинается. Толстые и тонкие,
перекрученные, липкие, резко пахнущие ацетоном нити паутины оплетают
её. Яростными плетьми хлещут по нежной коже, прилипая навеки,
как эпоксидка. Сваливаются из небытия, перечёркивая
славянский овал небесной голубизны глаз. Рассекают высокие скулы. И
лицо начинает белеть от жара, выгорая изнутри, пока на
выцветшем чёрном фоне газетного листа не остаются одни только
контуры букв, чтобы в следующее мгновение смениться на светло
серые хлопья, разносимые сквозняком над морем, подобно праху
капитана первого ранга. Дольше всего держатся кровавые губы.
Чем бледнее всё, тем ярче они вспыхивают, всё сочнее,
маняще на грани трезвой истерики, пока остальные черты
покрываются трещинами Вавилонского пергамента. Затем высыхает на
яростном огне даже это пламя, резкой вспышкой потеряв весь цвет,
и её лицо опадает хлопьями тяжёлого жирного чадного пепла,
тогда как остаются принявшие посмертной маской его форму
плотные нити паутины, на которых застыла ехидная полуулыбка.
***
Модулю хорошо. Модуль веселится. Модулю печально, но печаль его
светла, и модуль делится между собой добрыми воспоминаниями. Ты
смотришь в эти близкие тебе по фабуле лица, и не можешь им
простить того, что у них нет её, и они могут жить. Взгляд
падает на зажатые в руке механические чучела, которые ты
продолжаешь делать автоматом, не отрываясь на мысли. Потому что