сейчас брезгую. И так под софитами частенько жарюсь. Сначала я
много писал, вдохновляясь творчеством выступающих. Даже, видимо,
подражал им. Потом счёл, что материала хватает, и пришёл с пухлой
распечаткой пред мутны очи коллегиантов жюри. Ими оказались Дмитрий
Бузь и Алексей Ермаков. Они отнеслись ко мне благосклонно, в том
смысле, что не только смешали меня с говном, но ещё и напичкали
мудрыми напутствиями. Особые надежды я тогда возлагал на «стать
фениксом» единственной на тот момент вещью с размером, яркими
образами и солидной долей экспрессии. Тут господам было нечего
предъявить, и они стали придираться к словам. Например, не понравилось
им выражение «режу пальцы о стены». Ну не смогли они такого себе
представить. С воображением, что ли, проблемы? Тем не менее, за
эту вещь мне и сейчас не стыдно. Что же касается уроков, которые
мне в тот раз преподали, то самым полезным оказалось упражнение.
Надо выбрать объект, тщательно его обдумать, выскрести из ушей
и высосать из пальца всё, что ты можешь о нём сказать и облечь
это всё в образы, затем впихнуть в любой классический размер и
зарифмовать. Что я и посоветовал Светланченко. Да, насчёт сложных
образов. Это фирменный штрих кабаре. Оно всё— таки рок, а потому
всё, что скорее поэтично, чем голо фактично и объективно, реально,
подвергается там строгому клеймению позором. И не дай бог вам
на слушании сказать что— то о том же самом хрустальном звоне сердца.
Живым не уйти после такой «похабщины». После первого прогона я
стал меньше писать. Где— то полтора стиха в неделю. И первым,
что родилось в качестве упражнения, был откровенный рэпак. Как
рэпак тот стиш и до сих пор неплох, но демонстрировать его в ином
качестве я поостерегусь. Би Би Кинг сказал: «блюз — это когда
хорошему человеку плохо, а рэп — когда плохому хорошо». Спорно,
но всё же непонятно, кто в этой системе я, пишущий и то, и другое.
Ни рыба, ни мясо, серединка на половинку? Вполне возможно, но
тогда вам не следовало и открывать эту книгу. Я ещё вернусь к
этой теме, но полно лирических отступлений, пора бы и к делу.
Хотя бы чуть— чуть. Совсем немножечко, ага? Светланченко сперва
благосклонно восприняла мою проповедь. Но потом она докумекала,
что речь идёт о торжестве системы над личностью, и коннект упал.
Зато Менялкин с Пчёловой молчаливо меня поддерживали. Тем временем
Цикоридзе вышел из себя, спланировал вниз, посмотрел как мы курим,
вернулся и позвонил мне. Вы, говорит, и на пятом этаже покурить
можете. Посему мы затушили окурки и поднялись туда, где прописалась
чья— то любовь, почти где луна. Цикоридзе с Сержантом нетерпеливо
переминались с ноги на ногу, а точнее покачивались с пятки на
носок, а ещё точнее буравили лифт взглядом, нервно покуривая в
ожидании нас. Мы успели как раз перед тем, как по дверям лифта
поползли трещины, и они начали дымиться. Короче, вовремя. А ещё
Сержант толкал какую— то, предположительно смешную, тему. Что–
то среднее между анекдотом, шизофреническим бредом и выступлением
американского комика. Тем не менее, все воспитанно засмеялись,
даже не дожидаясь пресловутой лопаты, а то и акваланга. И только
эхом английской мысли раздалось в моей потрёпанной башке: «утка,
утка…». И все принялись ожесточённо курить. Впрочем, нет, не ожесточённо,
и даже не ожесточенно. Каждый курил по— своему. Уникально, в своей
неповторимой манере. Когда— нибудь из— под моего механического
полувечного пера с натугой и скрипом выползет сборник зарисовок
курильщиков. Просто— напросто более— менее оригинальное, слегка
художественное описание того, как кто курит. Разумеется, в моей
манере, которая будет выдумана специально для этой небольшой вещи.
Тайком подсмотренные по автобусным остановкам, переходам и кухонькам
способы банального извлечения дыма из бумажной палочки через дырявую
вату. Итак, Сержант курил напыщенно, несколько высокомерно и небрежно
держа сигарету в полусогнутой руке, с осознанием собственного
достоинства и высокой культурной значимости произнесённых им слов.
Пчёлова курила жеманно, ханжески, в неумелой попытке выдать это
за непринуждённое изящество джазовых девиц 20– х годов, то есть
самой зари подобной культуры. Задолго до того, как на чёрный джаз
подсел английский молодняк и рождения Модов. Тоже, кстати, прелюбопытная