тема, но меня в ту пору и в планах не было, так что не буду об
этом писать. Предоставим это счастливое право Колину Маккинесу
и всем остальным, кому довелось побыть абсолютными новичками.
Мы же степенно перейдём к Цикоридзе. Он курил неуклюже, как большой
медведь, этакой увалень в трениках. Он переминался с ноги на ногу,
и руки его располагались так, будто его тело было слишком большим
для них и оттопыривало локти в разные стороны. Затяжки он делал
медленные, глубокие, выпячивая подбородок и сводя глаза к кончику
носа. Если вы когда— нибудь попробуете покурить перед зеркалом,
то и за собой наверняка заметите множество подобных ужимок. Светланченко
делала быстрые, резкие затяжки и выпускала дым вверх сильной струёй.
Она вся будто подрагивала от какого— то неясного пробуждения,
и складывалось впечатление, что она то ли раздосадована чем— то,
то ли охвачена свежей идеей. Как курил я — понятия не имею, вам
виднее, если вы меня видели за этим занятием. Менялкин стоял потерянно,
озираясь по сторонам в поисках предмета для внимания, поскольку
все вдруг замолчали, а он не курил.
2-2.
Итак, я заварил в кружке ещё одну порцию цейлонского чаю, сходил к зверям в спальню и взял у ребят табачку, чтобы собрать в кучку обстоятельства и выстроить их в тексте так же плотно, неразрывно, взаимосвязано и неочевидно, как они выстраивались последние дни.
Посмотрев на значок аккумулятора, я заметил, что он уже наполовину разряжен, поэтому отлучился в спальню ещё разок за проводом питания. Тара, этот 2-хмесячный щенок, уже успела напустить на пол две лужи. Пожалуй, самым невозмутимым из всех зверей, живущих в этой квартире, остаётся Коша — какая-то здоровенная ящерица (не разбираюсь в породах земноводных), сидящая с царским спокойствием в своём боксе из оргстекла и взирающая на всех с любопытством, но не более того.
Впрочем, даже прописавшаяся на балконе черепаха или живущая в клетке на кухне мышь по прозвищу «Тётя Люся» — и те дадут фору что гадящей где ни попадя глумливой собаке, что истеричному коту-инвалиду.
За год (между прочим, ровно год) моего отсутствия зверья здесь явно прибавилось. Хотя чего там зверьё — есть ведь и куда более существенные перемены. И пожалуй наиболее существенная из них та, что Алёна вышла замуж. По счастью, вовсе не за такого засранца, как я, а за человека взрослого, серьёзного и основательного, несмотря на возраст. Её мужа зовут Аркаша.
Случайно ли, что в книге, которую я начал читать по приезде — Самый богатый человек в Вавилоне — главного героя зовут «Аркад»? Я лично склонен считать этот конкретным и однозначно благим предзнаменованием, ведь ребята, поженившись, начали собственный бизнес. Возможно, сейчас Аркаша и не самый богатый парень в Краснодаре, но глядя в его трезвые и ясные глаза, я убеждаюсь, что такой статус для него не за горами.
Вот, между прочим, и вертеть курибельные самокрутки я научился, наблюдая именно за ним. Пожалуй, скручу ещё одну — Аркаша курит макбарен, а это на порядок крепче и вкуснее чем любые сигареты, особенно те, что мне по карману. Вообще, писать с комфортом на их кухне, когда в любой момент есть возможность закурить, выпить чаю, да и просто откинуться на спинку дивана — это, конечно, несказанно более приятное занятие, чем писать на корточках где-нибудь в подъезде.
Пока я курил самокрутку, на кухню пришли Миша и Лера. Они собираются готовить ужин — Миша уже споро начистил картошки, а его девушка наверняка придумает, как её вкусненько приготовить. Разносящиеся от её стряпни запахи всегда пробуждают аппетит во всех, кто попадает в зону действия. Миша смеётся, и это меня дюже радует. Видимо, появившаяся за год моего отсутствия девушка наполнила его жизнь каким-то смыслом помимо карьеры, политики и социальной реализации.
*** *** ***
Прошло три дня с того момента, как я писал эту главу. Возвращаясь к тексту, традиционно отмечаю перемены. Наваливается уныние. Я даже не уверен, что именно ТРИ дня прошло — может, и пять дней… А, ну точно, неделя по меньшей мере — тогда я ещё не выходил звукооператором, а послезавтра выходить опять.
Потому что заработанные в прошлый раз деньги я успешно проебал.
Этот город не отпускает меня домой. Ставит подножки, бьёт по затылку, злобно смеётся и продолжает свой издевательский танец.
Небо не слышит меня. Небо занято чем-то другим. Я даже знаю, чем — оно занято снесёнными селью городками вокруг Новороссийска. Сотни погибших, тысячи без жилья, еды и одежды в заливаемых дождём горах. Лютуют цыгане. Небо сделало правильный выбор — там дети.