Она лежит и смотрит на меня глупыми несчастными глазами: немая, как покойник, недвижимая, как селёдка. Сегодня у нас банный день. Я заранее стаскиваю с её искорёженных артритом ступней липкие носки, чтобы облегчить раздевание в ванной. На дворе вязкая жара, и хлопчатая ночнушка на ней вся пропотела — я осторожно просовываю руки под костлявые плечи, чтобы не задеть пролежни, и приподнимаю её в сидячее положение. Она раскрывает рот и что-то сипит, наверное: "Я сама", как она привыкла говорить всю предыдущую жизнь. Она садится — я подкладываю под спину подушки для равновесия и по очереди опускаю худые варикозные ноги на пол, впихиваю их в рассохшиеся тапки. Теперь я беру её за руки и тяну на себя — она напрягает все силы и встаёт, чудом сохраняя равновесие. Приобняв её сзади, я помогаю любимой делать маленькие шаткие шажки по коридору до ванной, следя, чтобы она не уронила тапочки, не зацепилась за ковролин, не рухнула на меня всем весом — сейчас я уже вряд ли выдержу и тем более смогу её поднять, с каждым годом она всё тяжелее. Мы острожно проходим в тесную тускло-белую ванную, с опаской передвигая ноги через порог. Здесь я прислоняю её к стене и плотно закрываю крашеную дверь — не дай бог от сквозняка простудится. Аккуратно закатываю по сантиметру ночнушку, открывающую изъеденное болезнью тело, стакиваю её через голову — милой удаётся поднять руки, и в нос мне бъёт тошнотворный запах холодного пота, гниющей кожи. Остаётся самое сложное — усадить её в заранее наполенную тёплой водой ванну. Я перекидываю её руку через своё плечо, наклоняюсь, приняв на себя вес. И свободной рукой, присев, беру её под колено и постепенно поднимаю ногу, переношу с усилием через стёршийся эмалированный борт. Осталось также аккуратно перенсти вторую ногу, и считай полдела сделано — дальше будет помывка, и можно будет немного расслабиться, поболтать с ней о литературе, рассказать о последних книгах. После третьего инсульта она уже не могла читать.
Чисто выметенный лестничный пролёт. Я кряхтя переступаю последнюю ступень и останавливаюсь напротив обитой чёрным дерматином в проволочных перетяжках картонной двери. Опираюсь на трость и деликатно притапливаю три раза замызганную кнопку звонка. Раздаётся шлёпанье китайских босоножек по линолеуму и на пороге рывком распахнутой двери оказывается Наташенька в махровом халате с восторженным блеском в глазах. Справа в грудь острым уголком упирается оправдание, слева — посильная помощь. Щебеча о пустяках и Ваниных оценках по чистописанию — братик подрос и скоро перейдёт в среднюю школу — Наташа проводит меня в кухню, где уже вскипает заботливо поставленный на конфорку жестяной чайник с пошлым цветком на боку. Я делаю озабоченное лицо, тяжело усевшись на клееный табурет, и достаю из правого кармана пиджака листок с распечатанным стихом Валери: "Вот, доченька, никак не даётся мне этот опус. Все словари перекопал, а в толк не возьму, что он тут имел в виду. Подсобишь?". Подсобит, умница. Наташенька разливает чай со слоном и выхватывает из моих треморных рук листок. Вчитывается, прелестно хмурит пшеничные бровки и вытягивает из стакана на столе изрядно покусанную копеечную ручку. Задумывается, подписывает что-то, сгоряча зачёркивает, впивается взглядом в печатные строчки… Я в который раз изучаю вытертую дырку на углу клеёнчатой скатерти, недовольно покачиваю головой при виде отклеевшегося жёлтого края пластика на дверце висящего над советской плитой шкафчика. Наконец, Наташка удовлетворённо откладывает ручку и с азартом принимается объяснять мне тонкости перевода. Я послушно киваю и удивляюсь, потом довольно откашливаюсь и с доброй улыбкой благодарю девчушку, после чего невозмутимо достаю из левого кармана тысячную купюру и кладу на стол. Бедняжка краснеет, смущается, отказываться начинает, конечно, просит убрать. Но я непреклонен, за хорошую работу надо хорошо платить. Да и Ваньку хоть лишний раз колбасой побалует.