Из отделения вышел врач. Он прочитал назначения, которые я мог прочитать сам в графе «рекомендации», добавил пару комментариев, что надо вести дневник давления и заниматься гимнастикой. Мама сказала ему, что у нее не просто дневник, а целый альманах. Из-за маски я не увидел, улыбнулся врач или нет.
Во дворе клиники я указал маме на статую.
- Зачем она здесь? Зачем тут статуя женщины с ребенком?
Мама сказала, что эта больница раньше была роддомом, тем самым, в котором она меня и родила. Еще она сказала, что узнала палату, в которой очнулась. Палата интенсивной терапии раньше была родильным залом. Я тут родила тебя, а теперь и сама родилась еще раз. Не чудо ли?
- Чудо, - согласился я.
От больницы я повернул в сторону автобусной остановки, но мама сказала, что хочет проехать на трамвае. Ее не остановил тот факт, что сейчас на ближайшей линии ходит, как я успел заметить, только один трамвай. Пусть так, все равно подождем. Мама сказала, что раньше часто ездила по этому маршруту, когда сама была маленькой. Когда еще вдоль этой линии стоял детский театр - ныне аварийный памятник самому себе, парк, который теперь стал платной парковкой, а еще в одной из желтых двухэтажек за вон за теми старыми вязами жил ее дядя, который всегда выдавал ей несколько монет на сладкое, когда она уходила.
Через десять минут подъехал тот самый желтый трамвай. Мы зашли через заднюю дверь и сели на двойное сиденье: мама у окна, я в проходе. Все та же кондукторша, закатив глаза, приняла у меня крупную купюру со словами я же дала вам мелочь в тот раз. В тот же миг с кондукторского сиденья, глядя на меня с мамой, запела бабушка в пестром платочке:
Это что же за гулянье: Ты – домой и я – домой. А, по-моему, гулянье: Ты домой и я с тобой!
Правда? Не правда?
- Интересная бабушка, правда? - спросил я маму.
Она сказала, что эта бабушка почти всю жизнь проработала водителем этого самого трамвая. После выхода на пенсию она поработала кондуктором здесь же, а потом пропала на пару лет. Вот теперь вернулась и поет частушки. Бедная бабушка, вздохнув, сказала мама.
Вот пойду я в огород, Накопаю хрену. Затолкаю Сашке в рот За его измену.
Правда? Не правда?
Не знаю, был ли вошедший мужчина «Сашкой», но слова бабушки его смутили настолько, что он понюхал воротник рубашки, отряхнул пиджак, а затем бросил на пол что-то похожее на длинный волос.
На другой остановке вошла молодая пара. Девушка была беремена, совсем ранний срок, и мужчина посадил ее на одинарное сиденье, а сам остался стоять рядом, как бы отгораживая девушку от остального салона. Бабушка весело кхекнула и запела:
Было время я плясала На высоких каблуках, А теперь сижу на печке — Два ребёнка на руках.
Правда? Не правда?
Девушка смутилась, а парень улыбнулся и, наклонившись к ее уху, сказал, вдруг и правда двойня будет?
Бабушка так и пела всю дорогу, глядя в лица пассажиров, пока на предпоследней остановке, когда открылись двери не ойкнула, схватившись за сердце. Неподалеку от остановки находилась больница скорой медицинской помощи, так что бабушку быстро забрали. И все равно почти все пассажиры за время ожидания скорой вышли, а мы с мамой так и сидели. Она сказала, что спешить все равно некуда, можно и подождать. Когда скорая уехала и двери в салон закрылись трамвай простоял еще минуту. Кондукторша ушла к водителю, а затем выглянула и сказала, что трамвай сломался и до конечной не доедет. Можно выходить.
Почему-то мне в голову пришла частушка, которую бабушка читала глядя на меня. И она не только пришла, но и сама вырвалась сквозь губы:
У частушек есть начало, У частушек есть конец. Кто частушки наши слушал, Прямо скажем — молодец!
- Правда? Не правда? - добавил я, неожиданно для себя.
С водительского места донесся удивленый возглас. В тот же миг трамвай дернулся и уже без проблем довез нас до конечной.