Большего мне в тот раз добиться не удалось, окно захлопнулось и лязгнул засов. Я мужественно просидел ещё несколько часов, выстраивая в уме варианты будущего диалога. Когда окно открылось в очередной раз, я заявил, что объявляю голодовку до тех пор, пока мне не предоставят адвоката и не объяснят причину моего задержания. В ответ я лишь услышал гомерических хохот нескольких человек. На ужин окно не открылось.
Я не пожелаю своему злейшему врагу испытать то чувство, которое испытал я, открыв глаза после изуверского сна на жёстких досках в холодной камере — я снова был в карцере! Это было невыносимо. Не скрою, засыпая, я искренне надеялся на то, что снова проснусь в тёплой кровати рядом со вновь обретённой женой, однако ожиданиям моим не суждено было сбыться. Надо мной всё также горела тусклая пыльная лампочка, которую не выключали даже на ночь.
Пролежав несколько часов с открытыми глазами в глубокой прострации и уже без всяких мыслей, я вновь услышал лязг засова, но на этот раз более тяжёлого — открывалась сама дверь. В проёме показался плотный человек в форме офицера, которого сопровождали двое конвойных. Я инстинктивно встал.
— Ну, что опять вытворяем? Тебя надо в карцере ещё в один карцер запереть?
— Товарищ полковник, я прошу объяснений, — кашель прервал мою речь и согнул пополам.
— Какие тебе объяснения? Ты что, придуриваешься?
— Я не помню, понимаете? Не помню, как здесь оказался, и мне нужен врач!
— Не помнишь, как в карцере оказался? А как на конвойного набросился, тоже не помнишь? Чуть не задушил человека!
— Нет, — упавшим хриплым голосом ответил я и без сил опустился на нары.
— Хорошо, я тебе напомню.
В проёме двери показался врач в накинутом на погоны белом халате, но начальник тюрьмы его остановил: «Погоди».
— Ты находишься в исправительном учреждении — колонии строгого режима — первый месяц после вынесения обвинительного приговора суда, и будешь отбывать срок своего наказания ещё в течение 10 лет. Голодовка твоя незаконна, адвокат тебе уже не поможет. Ещё вопросы есть?
— Что, что я сделал? — я был просто уничтожен, на моём месте сидел живой труп.
— Что сделал? Да ничего особенного. Убил свою жену.
… Вы понимаете? Я. Убил. Свою. Жену. Ту, которая сейчас сидит дома, ждёт меня, горемыку, и ни о чём не подозревает! На следующий день мне сказали, что завтра меня переводят обратно в камеру. И вот тут то я испугался по-настоящему. Тюрьма! Сокамерники! Кто они? Почему я набросился на охранника, ведь это мне не свойственно, я совершенно мирное создание! Ну, если конечно не учитывать тот факт, что я убил собственную жену. Ведь вполне вероятно, что я осознанно выбрал карцер, лишь бы не влачить своё жалкое существование в обществе насильников и убийц. Возможно, они издевались надо мной, били, а тут ещё окажется, что я потерял память — так они вообще меня со свету сживут! Нужно было что-то делать. Поразмыслив, я стал проситься в лазарет — кашлял до изнеможения, брызгал на лоб водой, симулируя испарину, валялся при смерти — всё было бесполезно, врач оказался неприступен. По всей вероятности, в больничку у них отправляли только туберкулёзных или совсем бездыханных. Оставалось одно — разогнаться и удариться лбом об стену. Однако не факт, что я не очнулся бы после этого среди жаждущих моего тела сокамерников.
Сжавшийся под одеялом комочек на холодных тюремных нарах вспоминал своё детство и хотел к маме. Ах, как я желал начать свою жизнь заново! Или хотя бы навсегда вернуться в тот рай, где каждый день ходил на ненавистную работу, а вечером молча сидел с живой женой у телевизора. Моя жена… Да, я тяжело переживал её смерть, хотя и не мог до конца в это поверить. Когда мы только начинали жить вместе, это был сущий ангел! Она появилась из ниоткуда. Наверное, это всегда случается именно так. Один взгляд друг другу в глаза — и всё стало понятно нам обоим, без лишних слов. У нас вообще было полное взаимопонимание, одинаковые желания и интересы. Она любила ходить на стадион, а я вдруг обнаружил в себе интерес к мыльным сериалам! Да-да, все эти Хуаниты с их тайными беременностями и неожиданной родословной стали нашими близкими родственниками, мы проводили с ними на диване целые вечера и были счастливы вместе. Я, она и Хуаниты. До поры до времени. Видимо, всему свой срок, ничто не стоит на месте, изменяемся и мы — ведь человек существо текучее. Буквально уже через пять минут ты можешь осознать, что только что был совершенно чужим для себя человеком — грубым, жестоким, саркастичным… Но ведь слово не воробей, и когда ты вернулся в нормальное состояние, выброшенные тобой как кинжал слова уже достигли своей цели, и если не ранили, то посеяли в близком тебе человеке семена отчуждения. Постепенно мы с женой охладели друг к другу, и наша жизнь превратилась в то, о чём я уже говорил — серые беспросветные будни.