И так же я понимаю, чем Герда сейчас занимается. Эйнштейн в свое время задал любопытный вопрос: почему математика, чисто абстрактная дисциплина, где просто одни уравнения выводятся из других, находит себе соответствие в физическом мире? Уилер в монографии о гравитации написал, что через сорок лет уравнения Шварцшильда оказались чрезвычайно полезными для исчисления параметров черных дыр. Все правильно, вот только ни о каких черных дырах он тогда понятия не имел: коллапсары были открыты действительно лишь спустя сорок лет. Или аналогично – геометрия Римана, неэвклидова геометрия, геометрия искривленных пространств, где параллельные линии пересекаются, их даже может не быть вообще. Казалось бы чисто абстрактные построения. А через полвека выяснилось, что они соответствует общей Теории относительности.
- Мир вероятностен, - объясняла мне Герда. – Он может существовать в сходных, но отличающихся конфигурациях. Исчисляя мир, мы утверждаем одну из них и таким образом онтологизируем нашу реальность. Замечу: это не есть объективный идеализм. У Платона эйдосы уже сформированы, вечны и неизменны, а здесь они находятся в неопределенном статусе, какая версия будет реализована, во многом зависит от нас. – И добавляла, по-моему, кого-то цитируя. – Всякая развитая технология поначалу неотличима от магии. Обычному человеку она кажется волшебством.
Именно волшебство и происходит сейчас на наших глазах. «Крокодил» раздувается, словно накачивают внутрь него тугой воздух. Уравнения расходятся, обнаруживая между собой серую пустоту. При этом они как-то укорачиваются, плотнеют, меняют цветность: математические значки в них загораются то красными, то синими, то зелеными переливами. Соответственно меняется и их содержание. А затем «крокодил» медленно и мягко взрывается – совершенно беззвучно, как иногда от порыва ветра взрываются изнутри облака, – в тумане образуется нечто вроде промоины, в ракурсе сверху и сбоку становится виден город, придавленный войлоком темных небес. Это, разумеется, Петербург, я узнаю и водную ленту Невы, и одинокий шпиль Петропавловской крепости. И все это бесцветное, как на гравюре, густо заштрихованное линиями дождя.
- Держи картинку, - напоминает мне Герда. – Шаймира! Ты где там, уснула? Дай хоть какой-нибудь цвет!..
- Я пробую, - доносится голос Шаймиры.
Невнятно, откуда-то издалека.
На шпиле крепости проступает тусклая бронза, края грозового войлока опоясывает черная непроницаемая кайма. Заметно, что она монотонно вращается и этим массивным вращением втягиваются в нее нагромождения туч.
Получается нечто вроде воронки.
Или, на языке топологии, тор, непрерывная кольцевая структура, я понимаю это опять-таки сознанием Герды. Причем вращение его замедляется; вероятно, к работе по преобразованию подключился Роман, – грозовые края тора смыкаются, капля, в которую он трансформируется, набухает нижним своим концом и вдруг стекает, одновременно обесцвечиваясь, испаряясь, прихватывая соприкасающиеся с ней облачные лохмы дождей. Лопнувшей пленочкой расползается серая мгла, и в просвет, становящийся все шире и шире, бьет горячий солнечный свет.
Он такой яркий, что я зажмуриваюсь.
Чистого солнца я не видел уже несколько месяцев.
Но главное, что в ослепительной этой подсветке становятся заметны полупрозрачные белесые нити, как паутина, протянутые к нам откуда-то издалека. Мы висим на них в пустоте – мошки, уловленные невидимым пауком.
- Работаем! Работаем!.. – кричит Герда.
И я опять прозреваю, что она делает.
Еще в машине, когда мы возвращались из ТРК, Герда, понизив голос, сказала, что основная трудность, которая нам предстоит, это вовсе не разрушение цикла дождей, а деинсталляция Феба.
- Не обольщайся его человеческими интонациями. Феб – не человек, это всего лишь искусственный интеллект. Он выполняет задачу по стабилизации, и мы для него инструмент, которым он в данном случае оперирует. Причем инструмент одноразовый, он без колебаний сожжет нас в трансцензусе, чтобы получить требуемый результат, как это было с предыдущими группами.